Вести о Япан-острове в стародавней России и другое

До сих пор я беспечно полагал, что, если на Западе узнают о моих книгах, это хорошо, и всегда охотно соглашался на перевод. Однако... я подумал: наверное, все-таки это должно происходить иначе: это там, на Западе, услышав о том, что у нас есть немало выдающихся произведений, есть прекрасная проза и драматургия, в конце концов по собственному почину должны бы взяться исследовать японский язык и японскую литературу, чтобы ознакомить свои страны с нашей литературой. [Ныне же] все это происходит благодаря усилиям моих соотечественников, образовавших нечто вроде ассоциации, которая ставит своей целью пропагандировать за границей японскую культуру. Но для нас, авторов этих книг, во всяком случае для меня, это, как ни странно, обременительная услуга. Мне кажется ошибочным представление, что можно пропагандировать культуру, превратив ее в предмет торговли и доставляя ее как товар в местные отделения стран-потребителей. Если культура самобытна, она сама по себе способна вызвать интерес в других странах, и нам не нужно будет никуда ехать самим, предлагать, навязывать ее — покупатели явятся сами без специального приглашения, потому что им понадобится наше искусство.

Танидзаки Дзюнъитиро в глазах отечественного читателя — чаще всего носитель «специфически японского мировоззрения», в чьих книгах запечатлелся «истинно японский» эстетизм и старинные моральные ценности (а также экзотические отклонения от таковых), — вообще разновидности и правила существования прекрасного и безобразного на японский лад. Для многих в этом состоит главное достоинство его произведений, и этим же для некоторых исчерпывается значение его творчества в российском круге чтения.
Будем надеяться, чтоновые переводы и исследования скорректируют это представление и раздвинут границы нашего восприятия книг Танидзаки. Вероятно, современный читатель, помимо пресловутого «японизма», более отчетливо ощутит, скажем, привкус модернизма в его произведениях, даже самых, казалось бы, культурно замкнутых; почувствует динамизм и напряжение в отношениях писателя с современной ему историей, с западным культурным миром и, не в последнюю очередь, с западными литературными течениями.

Cудя по заключению книги, Ямагути полагал, что тезис о повышенной эстетической чувствительности японцев провозглашался тогда чуть ли не впервые. В своем реферате он говорит: «Вы все, здесь присутствующие, предполагали, может быть, или допускали до известной степени, что японцы — практики, приверженцы практической стороны европейской культуры, но все ли вы знали, что в них также сильны и неистребимы чувства поэзии и красоты, также сильна и неистребима потребность чисто эстетических эмоций?» Однако этот мотив звучит и в более ранних российских трактатах и Японии.

Однако со временем текст перевода как таковой, по-видимому, все чаще начинает претендовать на более высокий и сильный статус в культуре, сравнимый со стихотворными переводами поэтом-неспециалистов. Перевод все больше хочет стать самостоятельным литературным текстом. В случае перевода, выполненного известным поэтом (даже не знающим японского языка, как, например, Бальмонт), именно текст перевода будет считаться литературным произведением по определению, текстом per se, и иметь двойную ценность — и как пример иностранной поэзии, и как образец творчества данного поэта. Если же за дело берется специалист-востоковед, обладающий литературным дарованием, текст перевода может быть или родом исследования, или же — по усмотрению автора-переводчика — тоже иметь функцию художественного произведения по преимуществу. В любом случае такой перевод воспринимается читателем как наиболее аутентичный, поскольку специалист-востоковед рассматривается как своеобразный носитель языка и культуры. А стало быть, и статус произведенного им текста воспринимается как максимально близкий к оригиналу, особенно в случае, если специалисты по данному языку и литературе достаточно редки и варианты разных переводов одного и того же текста маловероятны, — тем самым обеспечивается единственность текста в культуре, возможность его цитирования и отсылок к нему — словом, во многом он начинает уподобляться оригиналу.

Действительно, русский миф о японской поэзии, на наш взгляд, прежде всего отличало убеждение в непереводимости, недоступности, непознаваемости этой поэзии. Это обстоятельство еще ждет своего исследователя, потому что оно и в самом деле уникально. Трудно объяснить, почему переводы любой другой поэзии культурно далеких народов, например, классической арабской, персидской, санскритской, древнеегипетской, китайской и др., не сопровождались в России 60—70-х гг. прошлого века этим стойким убеждением в непостижимости и ощущением недостижимости.

На самом же деле граница между переводной и оригинальной литературой, вероятно, гораздо более условна и эфемерна, чем это видится многим теоретикам перевода. Очевидно, что ряд европейских литератур развивался на основе латинских переводов, японская или корейская литературы непосредственно вытекают из китайской традиции и т. п. В любой письменной культуре можно обнаружить две любопытные до сенсационности противоположные тенденции — выдавать переводное произведение за оригинал и наоборот — имитировать признаки переводного текста в оригинальном сочинении.

Как представляется, из области общих, можно сказать философских, предпосылок наиболее явственно Елисеевым были обозначены следующие главные пункты:
— понятие «всемирный» не тождественно понятию «западноевропейский»;
— существует и всегда существовала некоторая «основа» японской души, которая «претворяет все чужеземное» и делает его своим;
— основное начало японской словесности — лирика;
— характерной чертой японской художественной эстетики является особое отношение художника к природе;
— для понимания японской литературы требуется определенная подготовка, а также отказ от «привычных нам трафаретов».

Н. И. Позняков , внимательный читатель западных исследований и переводов, предрекает, что «японская поэзия, никогда не отличавшаяся глубиной идеи, не звучащая красивыми мелодиями благодаря своему силлабическому стиху и механической, искусственной версификации... возродится непременно, — и все же это будет тогда поэзия не японская, а только на японском языке поэзия передовых народов Европы и Америки». Вот классический пример, когда предсказание сбывается наоборот — если бы Позняков мог увидеть бесчисленные сайты с подражаниями японской поэзии хайку в нынешнем Интернете на всех языках «передовых народов Европы и Америки».

«Прежний ничтожный мелкий интерес к Японии или, вернее, только к некоторым ее производствам — лакированным шкатулкам, черепаховым портсигарам, разрисованным тростям и веерам — должен замениться, да и заменился, интересом более глубоким и живым — интересом к духовной жизни японцев. А так как литература того или иного народа есть несомненное и наиболее верное отражение духовной жизни его, то, само собой, должен пробудиться и возрастающий интерес к японской литературе вообще и к японской поэзии в частности».
Привычная для нас убеждённость российского автора в приоритете литературы над все остальным в духовной жизни народа, вероятно, вызвала бы немалые сомнения среди его японских современников, да и теперь японская культура не стала литературоцентристской, а поэзия не только не считается божественной, но, напротив, среди иных литературных жанров занимает далеко не самое высокое место.