Введение в литературоведение. Курс лекций

Повторения могут быть рассматриваемы с разных точек зрения. Синтаксическая точка зрения — только одна сторона вопроса. Прежде всего в повторении мы имеем повторение смысла: смысл слова или группы слов два раза или несколько раз повторяется, и тем самым происходит эмоциональное усиление.

С повторением смысла, поскольку повторяется то же самое слово, связан и звуковой повтор. Значит, повторение имеет свою звуковую сторону. В стихах, а иногда и в ритмической прозе с такого рода звуковым повторением может быть связан ритмический параллелизм, т. е. какие-то повторяющиеся звуковые элементы повторяются и как ритмические ряды. И не только ритмический параллелизм, но и синтаксический, т. е. одинаковое расположение синтаксических элементов: подлежащее и сказуемое, подлежащее и сказуемое; или существительное и прилагательное (определение), существительное и прилагательное.

В час незабвенный, в час печальный...

( Пушкин)

Мы имеем здесь ритмический и синтаксический параллелизм полустиший. В данном случае мы говорим о ритмико-синтаксическом параллелизме полустиший.

Таким образом, повторение представляет собой сложный комплекс явлений, и синтаксическая сторона — только одна из сторон повторения.

С чисто описательной — морфологической, формальной точки зрения можно выделить несколько разных типов повторений. В старых стилистиках именно эта описательная, формальная сторона более всего изучена. Не останавливаясь на этом подробно, приведу несколько примеров. Может быть простое повторение слов, которое обычно служит усилению. «Приди, ко мне, сюда, сюда!»; «Я иду, иду одна»; «Я пойду за ним, за ним». «Милый, милый, вновь мы рядом» (Брюсов).

Повторение может быть не прямое, а на некотором расстоянии, так сказать, подхватывание слова.

Заплечные входят опять мастера,

Опять началася работа...

(А. К. Толстой)

Набегает сумрак вновь,

Сумрак с отсветом багряным,

Это ль пламя, это ль кровь.

Кровь, текущая по ранам?

(В. Брюсов)

При повторении или подхватывании слово может меняться, стоять в другом падеже. Другое слово, образованное от того же корня, в старой стилистике называлось «анноминация».

Но есть случаи, когда нужно опуститься в глубины языка для того, чтобы проследить историю слова, раскрыть тот образ, который лежит в основе отвлеченного понятия. Скажем, в немецком языке есть слово Strahl — луч. Луч — понятие довольно отвлеченного порядка. Но если мы обратимся к древнегерманским языкам, то увидим, что слово Strarl в древненемецком языке или strael в древнеанглийском значит «стрела»; по своему корню это то же слово, что русское слово «стрела». Значит, первоначально для нового и более сложного понятия «луч» было взято понятие из человеческого обихода, образное обозначение «стрела». Лучи — это «стрелы солнца». Такое образное, поэтическое, для нас почти мифологическое представление свойственно первобытному мышлению. С точки зрения Потебни, это внутренняя форма слова, так же как «ручка двери» — маленькая рука. Но в слове «ручка» эта внутренняя форма еще непосредственно ощущается, тогда как в слове Strahl внутренняя форма, или образ, лежащий в основе слова, уже забыт. Образ забывается потому, что в дальнейшем развитии слово из образного превращается в отвлеченное понятие. «Луч» в науке — это математическое понятие, оно может быть доведено до полной абстракции, до полной научной отвлеченности. Но в его основе лежит образное восприятие.

Скажем, мы употребляем слово «лес». Лес означает известного рода общее понятие. Но это общее понятие, общее представление, лежащее в основе слова «лес», — продукт сложной умственной деятельности. Бывает березовый лес, сосновый лес, пальмовая роща, которую мы тоже назовем лесом; может быть лес около Павловска или лес где-то в другом районе — все это мы называем словом «лес». Значит, наш чувственный опыт, обобщенный в понятии, закрепляется этим словом. Наличие такого слова, как «лес», в нашем языке есть уже результат очень сложного обобщения. Может быть, есть языки, в которых нет слова, обозначающего одновременно и пальмовую, и сосновую рощу, а каждое понятие имеет дифференцированное название. И в нашем языке сохранились некоторые следы того, что когда-то язык не поднимался еще до обобщения некоторых понятий. Так, мы говорим «бык» и «корова», т. е. у нас существуют два разных слова для обозначения самца и самки крупного рогатого скота. Мы можем сказать «волк» — «волчица», т. е. образовать мужской и женский род от одного понятия; но «бык» — «бычица» мы не говорим, а говорим «бык» — «корова», т. е. в языке сохранились два разных понятия о предмете. А когда мы захотим дать обобщенное понятие о корове, быке, теленке, мы скажем «рогатый скот». Но слова «рогатый скот» созданы зоотехникой в сравнительно недавнее время, это новое закрепление нового понятия. Значит, на более низкой ступени развития языка и мысли рогатый скот разного возраста и пола не объединялся в одном понятии, так же, как он не объединялся в одном слове.

Другой пример — прилагательное «зеленый». Но ведь «зеленый» как таковой не существует, существуют только зеленые предметы: зеленый лес, зеленая окраска стены, зеленая лягушка; каждый из этих предметов имеет то особое свойство, которое мы на известной ступени развития нашей умственной деятельности, на известной ступени развития человеческого сознания и тем самым языка отвлекаем от реального предмета как свойство, так что можем уже употреблять слово «зеленый» независимо от того предмета, от которого оно отвлечено. Прилагательные, обозначающие понятия цветов, всегда отвлечены от чего-то конкретного. Например, «голубой» — первоначально цвет, присущий голубю. Но этот цвет, как голубой, может быть отвлечен от голубя и стать общим обозначением цвета.

Или какой-нибудь глагол; скажем, глагол «идет». Нам кажется, что это общее понятие, общее слово представляет нечто само собой разумеющееся. Между тем за словом «идет» стоит очень большая ступень обобщения человеческой мысли, очень высокая работа человеческой мысли, которую многие языки, более примитивные в этом отношении, чем русский, не смогли еще совершить. В этих примитивных языках общего понятия «ходить» не существует, а в отношении человеческого движения существуют разные частные обозначения: например, «двигаться быстро», «ходить медленно», «передвигаться вприпрыжку», «ходить туда-сюда», «бегать». Каждый из этих реальных способов человеческого хождения имеет свое слово, а абстрактного слова как «ходить вообще», независимо от того, ходят ли быстро или медленно, такого слова еще в языке нет. Кроме того, нет такого слова «ходить», которое можно было бы применять и к человеку, и к животному, и к какому-нибудь механизму. Появление такого слова есть результат высокого обобщения. Обобщение это фиксируется в слове и вместе с тем, можно сказать, совершается с помощью слова. Таким образом, слово прежде всего имеет познавательную функцию — обобщения действительности, называния явлений и оформления с помощью этого названия того акта обобщения, который совершает наша мысль.