Отец-лес

"Человек страдает, значит он способен ко злу. Зло человечества не надо ни отрицать, ни оправдывать. Оно существует в людях, как безошибочный инстинкт, увлекающий их в сторону гибели. Жестокость есть выработка зла - глубинная память о нем, ставшая качеством натуры. Нанося другим страдания, жестокость реализует свое подспудное знание того, что и над ним некогда будет произведено подобное... совершая акт убиения, он признается в окончательной подчиненности и верном служении сатане, признает и закрепляет навеки свою несвободу..."

"И нигде, как только в лесу, каждый из этих Тураевых получал облечение, гуляя ли с тросточкой в руке по затененным извилистым дорожкам, ставя ли капканы на звериных тропах или собирая по светлому редколесью благородные грибы. Лес не вступал с людьми в разумные, успокоительные беседы, не насылал чудес и многозначительных видений, не врачевал язвы сердца целительным бальзамом, - Лес растворял их души субстанцией, в которой не было ощущения быстротекущего времени, разлагал их волю к самоутверждению и превращал каждого в такое послушное и безмолвное существо, как дерево, кустик черники, затаенный под слоем палой листвы гриб. При этом человек не становился ни счастливее, ни разумнее или глупее, - но он жил и дышал всей глубиною необъятной зеленой груди тысячелетнего Леса".

"А ехать предстоит дальше, - проскочив длинную, извилистую тумскую улицу, мчаться пустынным шоссе мимо просторных, летних полей, тонущих в нежной пелене перламутровой дымки. Она там, у голубых полосок леса, делается особенно белесой, текучей и нежной. О эта особенность пространства и света русских полей - жемчужная дымка, в которой меркнут дали! Словно вековечный смог скорби, образовавшийся под кроткими просторами. Именно эта странная прозрачная туманность, коей дыбится видимая глубина России, не дает спокойно жить и мирно умереть русским людям, оказавшимся по воле судьбы вдалеке от нас. Находясь в дивных краях иных материков, они ищут невольно вокруг - и нигде не находят - этой сизой дымки особенного воздуха, которая есть не что иное, как "лесная боль полей"

Разумеется, я умру когда-нибудь, и произойдёт это, как и всегда, довольно-таки мерзко, и изопью я горькую чашу до самого дна, – но ведь существует только тот, которому суждено исчезнуть! Вот именно! Всякая человеческая жизнь, появлявшаяся на земле, была прекрасна, и все гнусные преступления, совершённые людьми, тоже были прекрасны, потому что только люди одни во Вселенной и совершали преступления, – и эти преступления были актами проявления их жизни.
Но какая игра, какое великолепное развлечение – создать племена и народы, заставить их построить Вавилонскую башню, одним ударом небесного огня разрушить её – постичь среди благоденствия Вселенной нелепый образ проклятия и погибели, пройти через немыслимые страдания, которые пройдут бесследно, и обрести конечное понятие Преступления Человеческого.

Я никогда не мог ощутить, где кончаются пределы моего времени и начинается другое – без меня и вне меня, я всегда был и пребуду вечно в своём чувстве времени, и меня не трогает зрелище чьей-нибудь смерти – она не убедительна для моего сознания. Ибо умирающие деревья – это всего лишь частичное отмирание: выпадение волоса, отскок чешуйки от ствола, летящий с вершины дерева лист, – необходимое для лесного обновления действие. А то нескончаемое, к чему приобщена душа моя, не знает смерти и никогда не узнает её. То, что умрёт вместе с моим телом, достойно погибели. Но если я внутри Бога, а не вне Его, то я всё равно бессмертен – так же как и любой умерший на моих глазах и смешавшийся с землёю лесной гигант. Поэтому лес, представший как сомкнутый вокруг поляны тесный строй солдат в мундирах с золотым шитьём, протянувший прохладные зелёные пещеры, наполненные погребным духом грибов, – Лес это я. Я, неуловимый для чьей-нибудь одной любви, я, любящий все времена и эпохи земные, – могу спокойно смотреть на то, как лежат рядом на полянке два человека, попытавшиеся убить один другого, и кровь льётся от кого-то из них на примятый его спиною узорчатый лист папортника.