Отцы и дети (аудиоспектакль)

Базаров лег поздно, и всю ночь его мучили беспорядочные сны... Одинцова кружилась перед ним, она же была его мать, за ней ходила кошечка с черными усиками, и эта кошечка была Фенечка а Павел Петрович представлялся ему большим лесом, с которым он все-таки должен был драться. Петр разбудил его в четыре часа он тотчас оделся и вышел с ним. Отцы и дети, XXIV

В чувстве человека, который знает и говорит, что он беден, должно быть что-то особенное, какое-то своего рода тщеславие.

…..

- Впрочем, мы друг друга понять не можем; я, по крайней мере, не имею чести вас понимать.

- Чувствительно вам обязан, - ответил Павел Петрович, - и могу теперь надеяться, что вы примете мой вызов, не заставив меня прибегнуть к насильственным мерам.

- То есть, говоря без аллегорий, к этой палке? - хладнокровно заметил Базаров.

Мы немножко повздорили с господином Базаровым, и я за это немножко поплатился.

- Вот неожиданно! Какими судьбами! твердил он, суетясь по комнате, как человек, который и сам воображает и желает показать, что радуется. - Ведь у нас все в доме благополучно, все здоровы, не правда ли?

- Все у вас благополучно, но не все здоровы, - проговорил Базаров.

— ты здесь родился, тебе всё должно казаться здесь чем-то особенным...

Русский мужик – это тот самый таинственный незнакомец, о котором некогда так много толковала госпожа Ратклифф. Кто его поймет? Он сам себя не понимает.

Её спокойствие не было потрясено; но она опечалилась и даже всплакнула раз, сама не зная отчего, только не от нанесённого оскорбления. Она не чувствовала себя оскорбленною: она скорее чувствовала себя виноватою. Под влиянием различных смутных чувств, сознания уходящей жизни, желания новизны она заставила себя дойти до известной черты, заставила себя заглянуть за неё – и увидала за ней даже не бездну, а пустоту… или безобразие.

Аркадия покоробило от цинизма Базарова, но – как это часто случается – он упрекнул своего приятеля не за то именно, что ему в нём не понравилось…

Слуга вошёл и доложил о приезде председателя казённой палаты, сладкоглазого старика с сморщенными губами, который чрезвычайно любил природу, особенно в летний день, когда, по его словам, «каждая пчёлочка с каждого цветочка берёт взяточку…».

Николай Петрович продолжал ходить и не мог решиться войти в дом, в это мирное и уютное гнездо, которое так приветно глядело на него всеми своими освещёнными окнами; он не в силах был расстаться с темнотой, с садом, с ощущением свежего воздуха на лице и с этою грустию, с этою тревогой…

Пётр, человек до крайности самолюбивый и глупый, вечно с напряженными морщинами на лбу, человек, которого всё достоинство состояло в том, что он глядел учтиво, читал по складам и часто чистил щёточкой свой сюртучок

Павел, напротив, одинокий холостяк, вступал в то смутное, сумеречное время, время сожалений, похожих на надежды, надежд, похожих на сожаления, когда молодость прошла, а старость ещё не настала.

– Полно, папаша, полно, сделай одолжение! – Аркадий ласково улыбнулся. «В чём извиняется!» – подумал он про себя, и чувство снисходительной нежности к доброму и мягкому отцу, смешанное с ощущением какого-то тайного превосходства, наполнило его душу. – Перестань, пожалуйста, – повторил он ещё раз, невольно наслаждаясь сознанием собственной развитости и свободы.

Невольно хотелось спросить у ней: «Что ты, голодна? Или скучаешь? Или робеешь? Чего ты пружишься?»