Гигиена убийцы

Криводушие проникло всюду и люди верят в этот вздор. У них дерьмовая жизнь,  дерьмовая работа,  они живут в кошмарных дырах с отвратительными спутниками и пали так низко, что зовут это счастьем.

Голова журналистки запрокинулась, и она снова закатилась неудержимым смехом.
– Ну вот, опять ваша матка взбесилась. Что я такого сказал смешного?
– Извините, пожалуйста, но эти имена… особенно ваше!
– В чем дело? Вы что-то имеете против моего имени?
– Да нет, ничего. Но зваться Претекстатом! Я бы точно подумала, что это розыгрыш. Интересно, какая блажь нашла на ваших родителей, когда они решили назвать вас так?

– Дело не в том, где читать, а в том, как читать. Мне бы хотелось, чтобы меня читали без водолазных доспехов, без линейки, без прививки и, если уж говорить все до конца, вообще никак.
– Вам следовало бы знать, что такого чтения не бывает.
– Сначала я этого не знал, но теперь, в свете моей блистательной демонстрации, уж поверьте, знаю.
– И что же? Не лучше ли порадоваться тому, что сколько читателей, столько и чтений?
– Вы меня не поняли: читателей нет и чтения, как такового, тоже.

– Рука – вместилище наслаждения писателя.
– Руки – вместилище наслаждения душителя.

Приводились имена авторов, известных единицам, произведений которых сами господа литературоведы не читали, что позволяло им судить авторитетно.

— Сейчас десять часов утра, прошу прощения, но я никогда не зажигаю свет в это время. Ничего, скоро ваши глаза привыкнут к потемкам и вы меня увидите. Так что порадуйтесь отсрочке и довольствуйтесь пока моим голосом — это лучшее во мне.

Его секретарь Эрнест Гравелен жил в том же доме четырьмя этажами выше, но встречаться со своим патроном лично по возможности избегал; он регулярно звонил по телефону, и Тах неизменно начинал разговор одними и теми же словами: «Сожалею, дорогой Эрнест, но я еще не умер».

Совокупность всех вышеназванных факторов обеспечила агонии Таха исключительный резонанс. Вне всякого сомнения, она была просто обречена на успех.

Тем не менее его долгая жизнь оставалась для науки такой же загадкой, как и синдром, развитие которого должно было вскоре ее оборвать.

Сочинив себе эпитафию, он не забыл упомянуть звучное имя врача-тевтонца, благодаря которому ему посчастливилось красиво и с достоинством покинуть этот мир.

Он отсеял все иноязычные газеты, поскольку умирающий говорил только по-французски и не доверял переводчикам

- Господин Тах, вам случается разговаривать с людьми в другом тоне или вы умеете только оскорблять?

• Я никого не оскорбляю, милостивый государь, я ставлю диагноз.

...— а больше всего люблю рвать книги — выдираю неудачные страницы из классики.

— Что?

— Да, выжимаю воду. Возьмите, например, «Принцессу Клевскую» — прекрасный роман, но до чего же длинный. Вряд ли вы его читали, так что рекомендую мой сокращенный вариант — это подлинный шедевр, суть сути.

Какая тонкая штучка этот толстяк!

С точки зрения убийцы дело его рук всегда прекрасно. У жертвы, правда, может быть иное мнение.

- Вы боитесь смерти?

• Нисколько. Не думаю, чтобы смерть что-то сильно изменила. Чего я боюсь, так это боли. Но на этот случай я раздобыл достаточно морфия и научился сам себе делать уколы. Так что бояться мне нечего.

Увы, мы – ровесники нашей памяти, не так ли?

- Вы прервали человеческую жизнь, а прервать ваш словесный понос - не преступление.

В несовершенном и бессмысленном мире писатель вынужден быть демиургом. Без его умелого пера мир остался бы неупорядоченным, а истории людей обрывались бы в зияющую пустоту.

Метафору изобрели, чтобы люди могли связывать воедино фрагменты целого, доступные их видению. Когда же этой фрагментарности нет, метафора теряет всякий смысл.