Романески

Остается вопрос: можно ли вырваться из пут трагедии? Сегодня ее царство простирается на все мои чувства и мысли; я, сверху донизу, — ее жертва. Пусть мое тело радуется жизни, мое сердце довольно, все равно мое сознание продолжает быть несчастным. Я утверждаю, что это несчастье ограничено в пространстве и во времени, как и любое несчастье, как любая вещь в этом мире. Я утверждаю, что однажды человек освободится от него. Но у меня нет никакого доказательства, что так будет, — я тоже заключаю пари. «Человек — больное животное», — писал Унамуно в своей книге «О трагическом чувстве жизни у людей и народов»; пари состоит в том, чтобы думать, что человека можно вылечить, а потому нелепо его погружать еще глубже в его недуг. Терять мне нечего. Во всяком случае, это пари — единственно разумное.
Я сказал, что у меня нет никакого доказательства. Однако легко заметить, что систематическое окрашивание мира, где я живу, в трагические тона часто является результатом обдуманной воли. Этого факта достаточно, чтобы бросить тень сомнения на любую попытку представить трагедию как естественную и окончательную. А как только возникло сомнение, я уже не могу не доискиваться до истины.
Эта ваша борьба, скажут мне, как раз и есть трагическая иллюзия: ведь тот, кто хочет сразиться с идеей трагедии, тем самым уже потерпел поражение; и так естественно использовать вещи как укрытие. Может быть. Но может быть, и нет. А тогда...

И вот нам адресуют упрек в «бесцельности» (gratuité) — из-за того, что мы утверждаем свою независимость. Искусство для искусства не пользуется хорошей репутацией: это выражение наводит на мысль об игре, о жонглировании, о дилетантизме. Однако необходимость, по которой узнается подлинное произведение искусства, не имеет ничего общего с пользой. Это чисто внутренняя необходимость, которая, естественно, кажется чем-то безосновательным и бесполезным, если система отсчета установлена извне: например, как мы уже говорили, по отношению к революции самое высокое искусство может представляться чем-то второстепенным и даже смехотворным.
Вот здесь и заключена трудность — так и хочется сказать «невозможность» — творчества: произведение должно быть необходимостью, но необходимостью бесцельной; его архитектура не имеет практического применения; его сила бесполезна. Если эти очевидные истины кажутся сегодня парадоксами, когда речь идет о романе, между тем как любой человек легко допускает их в области музыки, то единственная причина этого кроется в явлении, которое нужно назвать отчуждением литературы в современном мире. Это отчуждение, которое сами писатели обычно испытывают, даже не отдавая себе в этом отчета, поддерживается почти всеми критиками, начиная с крайне левых, претендующих в любых других областях на роль борцов с отчужденным положением человека. И мы видим, что ситуация еще хуже в социалистических странах, где, как говорят, освобождение трудящихся стало свершившимся фактом.

В несметном количестве, сказал я... Да, быть может, так и есть... Но я в этом не уверен. Должна же на самом деле существовать какая-то закономерность этих пертурбаций, этих коловращений, должен существовать некий закон этих революций, этих вращений планет, этого перемещения созвездий и образования этих фигур, образов и рисунков. Сегодня мне известно лишь только то, что я никогда не буду способен успешно сам завершить подсчеты, вопреки моим прежним мыслям и иллюзиям, коим я предавался с такой страстью. Окончательно заблудившись и потерявшись во внутреннем лабиринте органов, куда я отважился зайти, я, обманутый фистулами и анастомозами, свищами и соустьями, попав в ловушку своего собственного сильнейшего желания установить в этом хаосе некий порядок, вернее, мой порядок, я потерял... уж и сам не знаю на что... безрассудную надежду... Я потерял... Став отныне вещью среди подобных же вещей, бесформенная субстанция постепенно поглощает меня, и края ее смыкаются надо мной.

Действительно, с тех пор как Бог умер, происходит бесконечное дробление, разложение, распад самого бытия. Но бытие не исчезнет бесследно, оно вскоре начнет черпать новые силы в недрах этой катастрофы, этого вроде бы окончательного и бесповоротного краха. В самом деле, строительство чего-то нового на развалинах старого вовсе не означает частичного восстановления этого старого и построения какой-то новой стройной, когерентной системы, где все части будут идеально взаимосвязаны и подогнаны друг к другу, так, словно ничего и не случилось, словно никакого распада и краха вовсе не было. Нет, напротив, строительство нового на развалинах старого предполагает, что уже разрушенные, превращенные в прах и пыль понятия, в том числе и само понятие "развалины", будут использованы в качестве некоего фермента для новой жизни, которую еще только предстоит придумать, жизни легкой и свободной, еще никем не управляемой и не регламентированной.

Бывает порой и так, что картина или образ, увиденные и воспринятые абсолютно четко и ясно, оказались столь недолговечными и в то же время столь невероятными, что в ту же секунду, как только они исчезают, начинаешь сомневаться в их достоверности, в их истинности, в том, что они вообще были. Всего через несколько лет эти картины или образы представляются тебе как чистые видения из снов, сохранившихся в твоей памяти только потому, что ты о них часто рассказывал, но все же со временем они представляются явлениями все менее правдоподобными, все более ирреальными, так сказать, романическими.

Все еще помнят, наверное, историю того американского цензора, который в годы наивысшего расцвета Голливуда объявил настоящую войну пупкам актрис и столь тщательно следил за тем, чтобы изображение сей непристойной части тела было изъято из фильма, с такой непреклонностью, что этому не переставали удивляться кинематографисты на всех студиях. После смерти этого сурового моралиста у него дома нашли самую сногсшибательную коллекцию фотографий, на которых были запечатлены женские пупки, предмет его единственной страсти. Но, быть может, дело обстояло несколько иначе, чем нам кажется, и он рассматривал эти картинки лишь в качестве своеобразных трофеев в многотрудном деле преследования преступления с целью его искоренения? Быть может, он был весьма далек от того, чтобы мастурбировать, разглядывая эти фотографии, и, глядя на них, он успокаивал и утешал свою душу пуританина мыслями о том, что он таким образом избавил мир от мерзкого, гнусного зла, ведать не ведая того, что это было его собственное зло, то есть что зло заключалось в нем самом.

В процессе воспоминаний есть что-то тревожное и смущающее, ибо они представляют собой некую подвижную колышущуюся ткань, чьи бесчисленные нити без конца перемещаются, чтобы то запутываться, то распутываться, исчезать, появляться вновь, опять запутываться, но уже в другом месте, тысячи раз одинаково, но в тысячу первый вдруг совершенно по-новому, создавая абсолютно непредвиденные или, наоборот, очень привычные комбинации, и таким образом создавать постоянно новые узоры, более или менее схожие между собой, количество вариантов которых не поддается практически счислению.

Догматизм — это не что иное, как безмятежная речь истины (абсолютной, неделимой и самоуверенной). Традиционный мыслитель являл себя как человек истины, и еще недавно он с чистым сердцем мог верить в то, что царство истины идет в ногу — та же цель, те же враги и схватки — с прогрессом человеческой свободы. На фронтоне импозантного по-новогречески монументального здания Галифакского университета, в Новой Шотландии, можно прочитать: «Истина гарантирует вашу свободу»; а на почтовой бумаге Эдмонтонского университета, на которой я писал той осенью, оттиснут следующий гордый девиз: «Quaecumque vera/Всё истинно» . Вот красивая утопия и красивый обман, которые освятили собой эйфорическую зарю нашего буржуазного общества, как век спустя — зарю зарождавшегося научного социализма. Увы, сегодня мы знаем, куда ведет это общество. В конечном счете истина всегда служила только угнетению. Во всяком случае, избыток надежд, жалких огорчений и кровавых эдемов научил нас ей не доверяться.

Таким образом, быть может, стоит опасаться, — это единственная уступка, которую я мог бы сделать моралистам и проповедникам высокой нравственности, — как бы впечатление реальности, создаваемое романами определенного типа, а еще в большей степени фильмами (такими, как «Поруганная любовь», например), не увлекло бы примитивных и необразованных или инфантильных зрителей настолько, что они занялись бы имитацией сцен, показанных излишне правдоподобно. Ну вот я и оказался, совершенно непредумышленно и непреднамеренно, для самого себя абсолютно неожиданно, на стороне тех, кто ратует за воспитание в гражданах сознания гражданского долга, вообще за привитие гражданам сознательности и за принятие эффективных мер для предотвращения преступлений!

Лично я отношусь к числу тех, кто верит — как Софокл — в очистительную силу представлений, устраиваемых среди бела дня и при большом стечении народа. Но для того, чтобы представления эти оказали в должной мере воздействие на зрителей, афинские актеры надевали на лица застывшие стереотипные маски, дабы исключить совершенно всякую возможность реалистической иллюзии. На деле очень похоже на то, что необходимость остраненности, отчуждения в искусстве была признана давным-давно (за две или три тысячи лет до Брехта) для того, чтобы наивный зритель или читатель не поддался соблазну бездумно отождествлять себя с героем и перенести на себя его действия, как бы присвоить их. Нужно же следующее: чтобы он посмотрел со стороны на самого себя; таким образом между им самим и тем зрелищем, что ему предлагают посмотреть, должна быть создана и обозначена определенная дистанция, для того чтобы в его собственном сознании образовалась внутренняя остраненность. Кстати, те самые потрясения, создававшиеся при монтаже кадров, за которые так ратовал Эйзенштейн, играли точно такую же роль и служили точно такой же цели.

Признали? Кто угодно, но в любом случае не Никсон (и никогда ничего подобного не сделает никто из профессиональных цензоров), оставив без внимания выводы, причем весьма категоричные, к которым пришла им же самим созданная комиссия, а также петиции и протесты либералов, доводы рассудка и результаты социолого-статистических исследований, он только еще больше ужесточил нормы и правила относительно создаваемых книг и фильмов и установил еще более суровые наказания для нарушителей этих правил. Точно то же самое произошло и во Франции в то время, когда Мишель Ги пожелал несколько смягчить устаревшее, обветшавшее законодательство в данной области, напрямую зависевшее в принципе от возглавляемого им министерства: ведь тогда практически все разом объединившиеся левые, во главе с коммунистической партией и Всеобщей конфедерацией труда подняли жуткий крик и бросились на защиту общественной нравственности и порядка. Президент Жискар был слабаком и боялся шумихи. И цензура осталась на своих позициях, если только не усилила их.

Древние греки, мудрость и гражданскую сознательность которых восхваляют и в наши дни, придумали для этой цели народное зрелище, то есть изобрели свой великий театр преступных фантазмов, где инцест, отцеубийства, жертвоприношения девственниц, убийства, растление и изнасилование детей постоянно совершались на сцене на глазах у широкой публики, перед доблестными молодыми людьми и отцами семейств, очищавшимися, избавлявшимися таким образом от призраков, что обитали в них, вне зависимости от того, сознавали они это или нет. Называли эту «очистительную» баню катарсисом. Моралисты же, проповедники высокой нравственности делают нечто противоположное, не пытаясь разрушить и уничтожить эти прискорбные, достойные сожаления страсти и желания (да и как бы они могли этого достичь?), а лишь требуя окружить их стеной молчания и надеть всей пастве непроницаемые повязки на глаза. Правда, в наши дни, к счастью, многие признали, что подобные методы — методы жесткого пуританства и деспотичной добродетели — создают крайне благоприятные условия для того, чтобы человек предстал за свои реальные деяния перед судом присяжных или перед военным трибуналом.

Однако если бы люди с подобными наклонностями благодаря другому типу воспитания с отроческих лет довольно часто сталкивались бы с явлениями, составляющими суть их собственных натур, глубоко скрытыми, разумеется, то есть если бы они наблюдали те возможные преступления, что они носили в себе, они быстро научились бы их распознавать, чтобы сначала ими вдосталь налюбоваться, изучить и рассмотреть со всех сторон, затем научились бы подчинять свои страсти разуму, владеть ими и управлять, а потом и наслаждаться ими без всякого стыда и смущения, но в то же время и не подвергая себя риску однажды покуситься на жизнь и свободу другого человека. Каждый знает и помнит историю маркиза де Сада: призванный заседать в революционном трибунале, с великой легкостью отправлявшем на эшафот всякого, кто вызывал у новоявленных судей хоть малейшее подозрение, он мог бы в свое удовольствие применить там свои пагубные таланты потенциального жестокого мучителя и убийцы; но он проявил такое мягкосердечие, милосердие и великодушие, что очень быстро от его услуг были вынуждены отказаться и отправить обратно к его излюбленным описаниям кровавых и жестоких развлечений.

Все, без исключения, подобные комиссии — в том числе и американская — сначала брали под сомнение, а затем и полностью, бесповоротно отвергали и опровергали никсоновскую гипотезу, потому что в ходе расследований выяснялось, что те, кто совершает преступления на сексуальной почве (полицейские, военные, священники или простые граждане, так сказать, штатские), вовсе не относятся к числу «потребителей» сексуального насилия в виде коммерческого зрелища, а также не являются и завсегдатаями закрытых фондов библиотек. Напротив, подобные преступления чаще всего совершают люди иного сорта, пуритане, приходящие обычно в негодование при одной мысли о том, что можно бросить взгляд на такие грязные картины; и вот когда такие люди, абсолютно ничего не ведавшие о том, какие тайные страсти спят в них самих, попали в непривычные, исключительные условия, где не действуют законы, запреты и правила цивилизованного общества, где нет никаких общественных барьеров и социальных гарантий (к примеру, в ежесекундно грозящие смертью джунгли Вьетнама), то они внезапно ощутили себя, подобно Макбету, в некоем странном состоянии, когда они «совершают своими собственными руками странные деяния, и совершают их прежде, чем обдумают и осознают, что же они делают».

Да будет мне позволено тотчас же отвергнуть второе предположение или утверждение господ цензоров, ибо такой поворот событий кажется мне особенно абсурдным, невозможным, невероятным: если у читателя-зрителя нет подобных дремлющих в глубине его существа влечений и страстей, о которых он ведать не ведает, то он и не испытает ничего, кроме отвращения и откровенной скуки. Что же касается первого предположения-утверждения относительно поведения того, в ком чудовище все же дремлет, или затаилось, или же лишь глухо-глухо ворчит в отдаленных уголках глубин его подсознания, — то подвергнем рассмотрению вопрос, какому риску подвергается подобный человек. Так вот, во время войны во Вьетнаме добродетельная Америка была очень взволнована и потрясена тем, что славные, добропорядочные парни из Невады и Арканзаса совершали в далекой стране огромное количество преступлений на сексуальной почве, причем преступлений варварски жестоких, иногда как бы выставляя свою жестокость напоказ и любуясь ею. Президент Никсон, ярый и пламенный моралист, проповедник высокой нравственности (хотя сам человек безнравственный), хотел по каким-то своим причинам, связанным с весьма извилистыми «тропинками» большой политики, доказать, что в том были повинны секс-шопы; и с этой целью он создал комиссию Сената, призванную провести расследование «по поводу порнографии и насилия»; в помощь комиссии были приданы все мыслимые и немыслимые эксперты: сексологи, психиатры, воспитатели, работающие с малолетними правонарушителями, медики, социологи и т. д. Кстати, подобные ученые «сборища» прежде уже работали в Дании и других странах Северной Европы.

За чем пристально наблюдают наши цензоры? О чем они неустанно пекутся? О чистоте морали народа, о чистоте морали, процветающей в государстве. Ну что же, если все этим и ограничится, то тогда все хорошо: в конце концов у каждого своя работа и свои обязанности. Но цензоры претендуют также на нечто большее, на право вести борьбу с распространением зла или преступления, как они говорят, и вот тут-то и возникают определенные сложности. По их твердому мнению, установившемуся, кстати, не сейчас, а насчитывающему уже много веков, потребитель произведения искусства с явно выраженной садистско-сладострастной направленностью (романа, современного фильма, комикса, картины в музее живописи) будет принужден вследствие чрезвычайно сильного миметического эффекта, то есть непреодолимого желания подражать некоему примеру, совершить в своей собственной реальной жизни кажущиеся столь приятными, забавными, занятными злодеяния (а кто говорит, что они приятные, забавные и занятные?), а потом он вновь обратится к книге, экрану или к холсту, которого касалась кисть мастера, чтобы насладиться и насытиться кровавыми зрелищами. Цензоры полагают, что человек, находившийся у края пропасти, будет быстро туда увлечен безвозвратно; вместо того чтобы бороться с гнездящимся в нем самом злом, он самозабвенно отдастся в его власть. Тот же, кого ничто подобное до сих пор не касалось, кто ни с чем подобным не сталкивался и ни о чем подобном не помышлял, внезапно не только с изумлением, но и с наслаждением (а кто же это говорит?) откроет для себя новые горизонты, бескрайние горизонты удовольствий, о которых он раньше никогда не думал и не грезил и о которых он при других условиях, разумеется, никогда бы не узнал и не возмечтал.

..я не раз замечал, что, когда низко склоняешься, чтобы посмотреться в зеркало вод маленького прудика в лесной чаще, отраженное лицо кажется черным. Быть может, сюда примешивалось изумление перед загадочным названием одного из романов Джозефа Конрада «Негр с “ Нарцисса“», увиденного мной однажды на лотке у букиниста на набережной Сены. Итак, получалось, что светлокожий Нарцисс был влюблен в меня чернокожего, то есть в мой негатив, и он хотел поцеловать этот негатив, чтобы слиться с ним в единое целое. И Харон, медленно скользящий по зеркалу вод в своей лодке, тотчас прибывает на место, чтобы подобрать утонувшего гермафродита - жертву смертоносного поцелуя.