Униженные дети. Дневник 1939-1940

Ну, это, конечно, не дневник...)) В прямом смысле слова. Французский писатель, который в молодости участвовал в первой мировой, воображая защиту идеалов (в принципе, даже не важно, каких), увидев и пережив итоги той войны, утратил и идеалы, и молодость... Который спустя двадцать лет наблюдает, как расцветает и готовится новая война - по тем же меркам, с теми же лозунгами, и даже с участием на заднем плане тех же лиц... Понятно, что по этому поводу он испытывает чувства, которые иначе, как "тошнотворные" и не назовешь. И вот он просто набрасывает разрозненные заметки - размышления, ощущения, воспоминания и попытки предвидения. О войне и мире, о современном обществе и его проблемах. По автору - ну, как я вроде бы уловила - все проблемы идут от современного состояния общества, отказавшегося от высших идеалов (для автора - христианских), в наши дни это называется обществом потребления, но в то время это определение еще не особо укоренилось. В таком обществе тотальная война становится неизбежной, поскольку обществу нужно избавляться от своей наиболее активной части (по автору - молодежи, отсюда и название), чтобы сохранить статус кво. Так что тут - по автору - проблема заключается даже не в Гитлере, вроде бы он считает, что даже если бы не было ни Гитлера, ни Германии, то война все равно бы разразилась, поскольку современное общество просто не может обойтись без войны. Как минимум, это интересно... и интересно написано... И что-то сдается, что по-прежнему весьма актуально. (((

"Все остались на своем месте, правительство сверху донизу состоит из тех же самых людей, которые... верят, что исправили свои ошибки, заставив о них позабыть."

"Мне известно могущество духа войны. Он приносит с собой не столько единение сердец, сколько безопасность разума."

"В отличие от многих других своих безуспешных предприятий, демократии удалось создать демократическую войну - управление всех всеми остается в тумане будущего, но война всех уже стала реальностью."

"Утверждать, что война была действительно справедливой, не может никто, пока не утвердился мир. Справедливый мир и делает войну справедливой. Нет сомнений, что ваше общество недостаточно справедливо для справедливого мира."

"Перед раскрытыми дверями бойни нельзя обещать слишком много, разве что рай в ином мире."

предварительные заметки

Открывая эту книгу (кстати, шикарное издание - я чувствую удовольствие почти эротическое, когда держу её в руках), я, как читатель, оказываюсь в довольно глупом положении. Начать с того, что это не дневник (как можно было надеяться, исходя из названия). Мне не хватает знаний, чтобы определить жанр, текст по форме напоминает "Нашу юность" Шарля Пеги, - условно я бы (не слишком удачно) окрестил его "модернистским эссе", которое в художественном отношении похоже на начало второй главы "Исповеди сына века" де Мюссе (так что, за пределом определений, Бернанос, возможно, в русле литературной традиции): автор смешивает в одном флаконе военные конфликты, выпавшие на долю его поколения, и социальные, культурные, религиозные их последствия для жизни Франции, не называя, зачастую, ни имён, ни дат, и озвучивает - на этом материале - какие-то свои социально-религиозно-культурные-и-т.д. размышления. Но делает он это таким абстрактным языком, что если ты вне исторического контекста - уловить суть очень трудно. При этом, тут огромная концентрация Мысли (именно так - с большой буквы) на единицу текста. И тут-то и поджидает читателя упомянутый конфуз: ты постоянно чувствуешь, что тебе сообщают очень важные вещи (как в мире большой литературы), но в чём они заключаются - ты не понимаешь. Иногда ты приблизительно (между надеждой и самообманом) улавливаешь чаяния автора, а иногда - нет. Ты надеешься, что дальше будет понятно из контекста, но надежда часто бывает обманута. И если кто-то попросит меня раскрыть идеи Бернаноса, объяснить, чего именно хочет он от мира и от людей, куда зовёт - я буду молчать.

Ну, например, такой отрывок, чтобы не быть голословным (чувствуется, что речь идёт о некоем разочаровании, но в чём его содержание - понять трудно).

Победа не любила нас, и мы платили ей презрением. Во времена Марны, когда мы еще только вступили в нашу церковь, победа, может быть, и принесла бы нам счастье. Но это не имеет значения! В 1918 году она, честное слово, уже была старше, чем мы. Какие бедра, какой живот, какая грудь! Она доставила бы столько наслаждения нашим мертвым друзьям, они должны были мечтать о свежем пышном теле в своих ямах, питаясь, как крестьяне Лабрюйера, кореньями, несчастные вегетарианцы! Мы же не желали ей ни добра ни зла, мы хотели только, чтобы она не говорила о политике, но ей и этого было мало, она знала наизусть все речи Великих Граждан, она мучила нас статистикой, она не оставляла нас в покое даже в постели. Так как мы никогда не видели Победы, мы обвиняли себя в том, что не понимаем ее характера и не учитываем ее темперамента. Великие Граждане, встречавшиеся нам иногда на улице с полотенцем в руках, по–отечески просили нас проветриться. Казалось, они имели не очень высокое мнение о наших доблестях. Тем хуже! Мы горели желанием спросить у них: «Это и есть Победа? Вы уверены? Вы не дурачите нас?» Они рассмеялись бы нам в глаза. Великие Граждане выбрали нас, и самый великий из всех, Великий Гражданин Пуанкаре, сам составил контракт. Мы были равны перед Законом. Напрасно было бы говорить им, что мы и Победа живем еще как брат и сестра, так как они это хорошо знали. Им; старым шутникам, прекрасно было известно, что Победа ждет свидания с ними каждый вторник и каждую пятницу, с пяти до семи.