Надвигается беда

Ну, у кого карманов больше, чем у волшебника? Конечно, у мальчишки! У кого в карманах больше, чем в мешке у волшебника? Конечно, у мальчишки! Вот он!

Тут нам пришло в голову измерить свой рост, и выяснилось, что мы — повыше животных, но пониже ангелов. Потрясающая идея! Чтобы она не пропала, мы записали ее тысячу раз на бумаге, а вокруг понастроили домов наподобие того, в котором мы сидим. И теперь мы водим хороводы вокруг этих святилищ, пережевываем нашу сладкую идею и пытаемся сообразить, с чего же все началось, когда же пришло это решение — быть непохожими на всех остальных?

Одного только не говорят они людям, катающимся под их музыку… – Чего? – не утерпел Джим. – А того, что если ты в одном обличье стал несчастным грешником, то и в любом другом им останешься.

С Нечто еще можно бороться, а вот как бороться с Ничто? Куда бить?

— Папа… а я хороший человек?
— Думаю, да. Точно знаю — да, — был ответ.
— Это… поможет, когда придется действительно туго?
— Обязательно.
— И спасет, когда придется спасаться? Ну, если вокруг, например, все плохие и на много миль — ни одного хорошего? Тогда как?
— И тогда пригодится.
— Хотя ведь пользы от этого не очень-то много, верно?
— Знаешь, это ведь не для тела, это все-таки больше для души.

Для некоторых людей осень приходит рано и остаётся на всю жизнь! Остерегайтесь их на своём пути!

У Лабиринта не спросишь, не ответит Лабиринт. Он просто ждет, похожий на огромную арктическую снежинку.

Через полкруга лицо его ожило, теперь им попеременно владели то декабрь, то июль.

— Давай, Вилли! Чем громче, тем смешнее. Ишь чего захотели — слезы лакать! Не вздумай дать им ухватиться за твой плач, они из него себе улыбок нашьют. Будь я проклят, если смерти удастся пощеголять в моей печали! Ну же, Вилли, оставь их голодными. Отпусти на волю свои руки-ноги. Дуй!

... нам пришло в голову измерить свой рост, и выяснилось, что мы – повыше животных, но пониже ангелов.

Если бы люди всегда стремились только к плохому, их бы просто не было.

Что-то происходит, братцы. Чтото надвигается. Хорошо бы вам куда-нибудь деться до конца дня. Нам нужно выиграть время. Тут важно решить, с чего начать. Вроде бы ни один писаный закон пока не нарушен, но я чувствую, уже с месяц как чувствую: бедой запахло. У  меня внутри что-то подрагивает все время. Прячьтесь, ребята, прячьтесь.

Я был бы совсем уж дураком, если бы не догадывался о собственной дурости. А я не дурак...

...скажи, с каких это пор ты стал полагать, что быть хорошим – и значит быть счастливым?
– Со всегда.
– Ну, значит, пора тебе узнать и другое. Бывает, что самый наисчастливейший в городе человек, с улыбкой от уха до уха, жуткий грешник. Разные бывают улыбки. Учись отличать темные разновидности от светлых. Бывает, крикун, хохотун, половину времени – на людях, а в остальную половину веселится так, что волосы дыбом. Люди ведь любят грех, Вилли, точно, любят, тянутся к нему...

Мы одной крови, и дорога у нас одна. И вот ты уходишь, бросаешь меня. Как же так, Джим?

Когда начинается наводнение, когда небесный огонь вот-вот рухнет  на головы, каким славным местом новится библиотека. Стеллажи… книги, книги. Если повезет, никто  тебя там не сыщет. Да где им! Они – к тебе, а ты – в Танганьике в 98-м году, в Каире 1812-го, во Флоренции в 1492-м!

Вилли прислушался. Озноб еще прохватывал тело, но он уже согревался под одеялом и радовался, что вокруг – стены, над головой – крыша и пол под ногами, что дверь наконец укрыла его от огромности ночи, от обширности ночных пространств и ночной свободы, слишком большой, слишком пустынной и одинокой…

Труднее быть фермером, чем его свиньёй.

Сон — это клочок смерти, но три часа утра, на которые взглянул в упор, — это смерть заживо!