
Электронная
154.9 ₽124 ₽
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Не секрет, что графиня Прасковья Уварова (урожденная Щербатова) послужила Льву Николаевичу Толстому прототипом для Китти Щербацкой. Но, никакой сердечной драмы и "Вронского" на страницах ее романа нет, а вот граф Уваров, ее супруг отдаленно напоминает Левина, да и сама Прасковья - это такая же очаровательная, прекрасно воспитанная, умная, отзывчивая и добрая девушка как и Китти. Выйдя замуж совсем юной девушкой Прасковья всецело погрузилась в занятия мужа (а это была, ни много ни мало, археология), она сопровождала графа в многочисленных путешествиях, увлеченно читала научную историческую и искусствоведческую литературу. Помимо этого графиня Уварова уделяла много внимания благотворительности, открывала сельские школы, приюты, создавала при своей усадьбе мастерские, где девушки могли зарабатывать на жизнь плетением кружев и при этом не уезжать в город на фабрику и не откалываться от своих семей. После смерти супруга графиня продолжала его археологическую и научную деятельность.
Разумеется, после 1917 года такие люди в России оказались не нужны. Это такая возможность увидеть как развивалась бы судьба Китти, если бы роман "Анна Каренина" охватывал более долгий исторический период. Итак, Китти в 1919 году покинула Россию, корабль унес ее из Новороссийска в Королевство СХС, в России ей оказаться было уже не суждено. Умерла Прасковья Сергеевна Уварова в 1924 году в Добрне. Незадолго до смерти она написала мемуары, которые начинаются в тихой усадьбе в Малороссии, продолжаются в блеске московских и петербургских балов, приемов, коронационных торжеств, затем сменяются трудами на благо Отечества и наконец настали черные дни крушения России. И все это уместилось в одну человеческую жизнь...

Маленькое тело, обусловленное духом и воодушевленное неугасимой верой в свою миссию, может изменять ход истории.
Махатма Ганди
Как никому эти слова подходят к графине Прасковьи Сергеевне Уваровой. Никогда на меня ещё не производили такого впечатления личные дневники, как воспоминания автора из книги "Былое. Давно прошедшие счастливые дни". Сколько же в ней было силы, энергии, невероятной деятельности, труда и вклада в мировую и российскую науку. Как жаль, что сейчас ее имя почти забыто. История, рассказанная на закате лет, после всех пережитых событий с необыкновенной любовью к семье, мужу, родине, профессии, призванию и людям. Конечно очень неоднозначная, но опять же кто бы посмел все лето тайно кормить сбежавшего каторжника, отобрать Евангелие из Архангельского собора у духовенства, чтобы спасти от пожара, в 70 лет заниматься раскопками на Кавказе и ответить императору на вопрос разве нуждается ли муж в ее помощи, что "...дело спорится у мужа всегда лучше, когда жена его работает с ним". Ещё можно найти интересные иногда даже совсем не тонкие, но оригинальные замечания о известных нам современниках.
Если у вас есть тяга к истории, археологии, или желание глубже узнать чем и как жили достойные представители общества прошлых лет советую почитать записи этой многоплановой, прекрасно образованной, счастливой, деятельной, правильной, полагаю, очень тяжёлой исторической Личности. Я осталась под большим впечатлением и восхищением от масштаба свершений.

Покидая Поречье, вероятно навеки, я провела последний вечер пред камином кабинета мужа, сжигая все семейные письма, которые носила со дня моей помолвки с мужем; его письма и записки, письма и наставления моей матери во время первой моей с ней разлуки после свадьбы, позднейшие ее письма, письма детей и добрых знакомых и родных. Жгла и плакала, но, судя по тому, что произошло на Руси, думаю, что поступила разумно. Покинули мы Москву в октябре 1917 года, в те несчастные дни, когда бомбардировали Кремль и брали генерал-губернаторский дом. Наш дом имел несчастье находиться в Леонтьевском переулке, почти на задах генерал-губернаторского дома, и привлекал слишком сильно внимание осаждающих, что заставило нас перебраться в одну из квартир нашего чернышевского особняка, но и там не было покоя: снаряды летали вокруг нас, гром выстрелов слышался даже и ночью, и кроме того, несколько раз в сутки нас посещали банды большевиков, уверяя, что мы стреляем из окон и с крыши, осматривая у нас все, начиная с кроватей и кончая иконами и чемоданами. Жить в этом аду было невозможно, и мы, сговорившись с сыновьями и знакомыми, с трудом и за очень большую цену добыли билеты в Крым и доехали в большой тесноте и большую часть поездки в переполненных вагонах 3-го класса до Ессентуков.

Думаю, что мы все виноваты, что вся Россия ответственна за невинно перенесенные муки несчастной царской семьи и что день ее мученической кончины, то есть 16—17 июля, должен быть ежегодно отмечен как церковью, так и всем населением, особым настроением, особыми церковными службами, особой великой народной скорбью. Скорбь эта невольно увеличивается тем обстоятельством, что вскоре по убиении их величеств та же участь выпала и на долю великой княгини Елизаветы Федоровны, которую вся Москва считала святой и жизнь которой протекала в молитве, добрых делах и помощи, оказываемой ею беднейшим слоям народонаселения.

Сезон был блестящий, балы повторялись неустанно и были часто посещаемы молодыми великими князьями Николаем и Михаилом Николаевичами, которые придавали им своей веселостью большое оживление. Стали возвращаться из ссылки декабристы и сделались любимыми гостями всей нашей знати; держались они приветливо и просто и видимо радовались тому, что их молодежь, родившаяся в Сибири, была ласково принята нами. Появился среди наших кавалеров и граф Лев Николаевич Толстой, вернувшийся с Кавказа и уже создавший свое «Детство» и «Отрочество» и роман «Казаки». Он усердно танцевал, знакомился, ухаживал, носился сам с собой и искал везде и во всех, по собственному признанию, героев и героинь для будущих своих произведений. Много мазурок просидела я с ним, спорила без конца о его героях и героинях, о суете мирской, о призвании человека, о соблазнах, вносимых в народные массы нашею роскошью и балами, и... остаюсь при своем мнении, что у него на чердаке уже и тогда не все было в порядке.



















