Доктор Живаго

Этим и страшна жизнь вокруг. Чем она оглушает, громом молнией? Нет, косыми взглядами и шепотом оговора.

Смелость города берет.

Ты им стараешься добро, а они норовят тебе нож в ребро.

Свои собаки грызутся, чужая не подходи.

Вот, исповедывать хотели… Смерть нависла… Может каждую минуту… Зуб идешь рвать, боишься, больно, готовишься… А тут не зуб, всю, всю тебя, всю жизнь… хруп, и вон, как щипцами… А то это такое?.. Никто не знает… И мне тоскливо и страшно.

Я не раз замечал, что вещи, едва замеченные днём, мысли, не доведённые до ясности, сказанные без души и оставленные без внимания, возвращаются ночью, облачённые в плоть и кровь, и становятся темами сновидений, как бы в возмещение за дневное к ним пренебрежение.

Он пил не переставая и жаловался, что не спит третий месяц и, когда протрезвляется хотя бы ненадолго, терпит муки, о которых нормальный человек не имеет представления.

"Всякая стадность - прибежище неодаренности"

"Стал слышен хрустящий шаг несметной толпы по мерзлой мостовой"

Нелюбовь почти как убийство, и я никому не в силах бы нанести этого удара.
(из письма Антонины Живаго к мужу)

Их приезд был бессмыслицей, их дальнейшее присутствие - неприличием.

Неосвещенная улица пустыми глазами смотрела в комнаты. Комнаты отвечали тем же взглядом.

У вас атрофия общественной жилки

Но оказывалось, что Павел смотрит на вещи еще мрачнее, чем даже цензор, умерявший аграрные страсти Воскобойникова.
— Да что говорят? Распустили народ. Баловство, говорят. С нашим братом нешто возможно? Мужику дай волю, так ведь у нас друг дружку передавят, истинный Господь. Ай заснули?

Спящий и как бы совершенно вымерший город тонул в серо-лиловой прохладе раннего часа

Растопленные паровозы стояли готовые к выходу, обжигая холодные зимние облака кипящими облаками пара

Не выпускайте моей руки, а то заблудитесь.

Юрий Андреевич бросил поводья, подался вперед с седла, обнял коня за шею, зарыл лицо в его гриве. Приняв эту нежность за обращение ко всей его силе, конь пошел вскачь.
На плавном полете галопа, в промежутке между редкими, еле заметными прикосновениями коня к земле, которая все время отрывалась от его копыт и отлетала назад, Юрий Андреевич, кроме ударов сердца, бушевавшего от радости, слышал еще какието крики, которые, как он думал, мерещились ему.

Темно-пунцовое солнце еще круглилось над синей линией сугробов. Снег жадно всасывал ананасную сладость, которую оно его заливало.