Исследование ужаса

Я. С.: Четыре важных вещи, которые я хочу сообщить. I. Миру присуща приблизительность; поэтому никогда не надо говорить точно, в числах. II. Страх – порождение расстояния; представление смерти – представление бесконечного расстояния. III. Мир определяется всего несколькими знаками, как-то – небытие, время, смерть, деревья или вода. IV. Сознание не подвержено ограничениям пространства и времени, оно может быть сразу в разных местах, следовательно, возможно, что оно одно для всех людей и каждому кажется, что оно именно его.

Л. Л.: Во всем этом чувствуется что-то правильное. К сожалению, твои пункты не только не объясняют, но даже не дают зацепки для объяснения вещей, о которых ты говоришь. Тут нет посредствующих звеньев, какой бы то ни было связи с имеющимися у нас житейскими представлениями. И можно ли говорить: «вне ограничений времени и пространства». Ты не объяснил, в чем эти ограничения, не показал, как представлять себе «вне времени и пространства»; и, значит, фраза бессмысленна. Да и как нелепо ставить пространство и время рядом, как равноправное, – это уже не дает шансов их понять. А те знаки мира, которые ты перечислил, так тождественны и общеприняты, что бесплодны. Нельзя открывать тайн мира набегами; ясновидением, при котором брезгливо отбрасываются все посредствующие звенья. Тут смесь гордости с трусостью. Гордость – говорить только об основах мира; трусость – не прокладывать к ним пути сквозь ежедневный житейский опыт. Это нахальное мышление.

Неимоверно огромное и неимоверно горячее сияет бесконечно далеко от нас Солнце. Оно так велико, что если бы Земля попала в него, она утонула бы в нем, как чаинка в стакане с чаем. Оно так горячо, что если бы Земля попала в него, она превратилась бы мгновенно в пары, испарилась бы вся без остатка.

Световое море бьет Землю своими волнами, наподобие того, как бьется о берег водяное море. Всё, что живет на земле, живет в полосе солнечного прибоя, в поисках света. И трудно даже перечислить всё, что дает нам сила этого прибоя. Солнечный прибой согревает, освещает землю, заставляет испаряться воду и совершает еще одну, очень тонкую работу: перестраивает атомы.

Зеленые растения — это световые электростанции, в них световой прибой используется для переделки атомов.

Мое тело состоит из клеток, - маленьких белковых телец. Их много, очень много: тридцать миллионов миллионов. Это число пишется так: 30 000 000 000 000. А произносится так: тридцать биллионов.

Как дать представление об этом числе? Можно, например, сравнить эти клеточки с кирпичами, а мое тело со зданием, построенным из этих кирпичей. Но самое большое здание состоит всего из миллиона кирпичей. Клеток в моем теле гораздо больше.

Можно уподобить мое тело целой стране, а клеточки - жителям этой страны. Но самая многолюдная страна на земле насчитывает триста миллионов жителей. В одном суставе моего пальца больше маленьких телец!

Можно, наконец, сравнить клеточки со звездами, а мое тело — со вселенной. И это будет, пожалуй, самое подходящее сравнение, потому что звезд, если считать и те, которые не различить простым глазом, — миллионы миллионов.

Маленькие клеточки, составляющие мое тело, должны есть: ведь они — живые. Без еды они ослабеют, станут чахнуть и, в конце концов, погибнут. А погибнут они, — погибнет всё мое тело, я умру.

Вот для чего я каждый день завтракаю, обедаю и ужинаю: чтобы накормить, насытить тридцать миллионов миллионов клеточек.

Ассоциативность

Языковедам кажется: раз они не приняли заранее никакой теории языка, значит, они застрахованы от ошибок, они видят факты, каковы они на самом деле. На самом деле это не верно.

Ведь для того, чтобы сравнивать и регистрировать, нужно уже иметь мнение о сходстве и несходстве, то есть нужно иметь теорию. И такая теория, только неосознанная, у них есть. Почему сравнивают, связывают слово ИЗБА со словами ШТУБЕ или ИСТОПИТЬ, а, например, не ШТОБ (по-немецки пень) или ИСТУПИТЬ? Потому что им кажется, что между избой и комнатой или отоплением больше связи, чем между избой и пнем или притуплением.

То есть попросту они следуют собственным ассоциациям, ставят себя на место тех, кто создавал язык. Они подобны такому историку, который сказал бы: я не буду принимать заранее никаких теорий о психологии живших до нас народов; и поэтому стал бы объяснять все их действия соответственно принципам, интересам и желаниям человека нашего времени.

Между тем наши ассоциации, не говоря уже о том, что они шатки и подвержены случайным влияниям, вообще не годны для объяснения фактов языка: они созданы сами на основе последней стадии развития языка.

Таким образом, единственной настоящей путеводной нитью остается для языковедов звуковое сходство различных слов. Но при огромном количестве слов и малом количестве звуков языка возникает такое количество случайных совпадений, сбивающих с толку подобий, что не сделать тут ошибки почти невозможно.

Тут-то и встает вопрос: полезен ли вообще сравнительный метод?

Расширение материала выгодно тогда, когда есть возможность правильно освоить его. В противном случае оно превращается в засорение, в расширение возможности ошибиться.

Представим себе шахматиста, которому принесли запись партии, но не правильную запись, а с пропусками и перепутанным порядком ходов. При некотором терпении он в конце концов в ней разберется, восстановит партию. Но представим себе, что ему принесли сотню таких перепутанных записей и он решил, что ходы каждой партии разбросаны по всем бумажкам. Тут уже возникнет столько возможных комбинаций, столько случаев спутать ходы одной партии с ходами другой, что нет никаких шансов распутать этот клубок.