Кузька

Наташа оглядела стены.Интересно, как это они будут помогать? Руки у них вырастут, что ли? Или стены станут говорящими? Кто-нибудь начнёт мыть посуду, а стены скажут:«Эй, ты! Марш отсюда! Сами вымоем!»Или нет. Кто ж станет строить такие грубые стены? Это будут очень милые, приветливые стеночки: «Будьте добры, займитесь какими-нибудь другими, более интересными делами, а мы, с вашего позволения, перемоем всю посуду. И пожалуйста, не беспокойтесь: ни одной чашечки, ни одной тарелочки не разобьём».Тут, конечно, стены раздвинутся, выйдут роботы, всё сделают – опять в стены.

Наташа придвинула к батарее стул и сказала:– Закрой глаза!Кузька тут же зажмурился и не подумал подглядывать, пока не услышал:– Пора! Открывай!На стуле перед Кузькой стояла коробка с пирожными, большими, прекрасными, с зелёными листиками, с белыми, жёлтыми, розовыми цветами из сладкого крема.Мама купила их для новоселья, а Наташе разрешила съесть одно или два, если уж она очень соскучится.– Выбирай какое хочешь! – торжественно сказала девочка.Кузька заглянул в коробку, наморщил нос и отвернулся:– Это я не ем. Я – не козёл. Девочка растерялась. Она очень любила пирожные При чём тут козёл?

В ванну он лезть не захотел, сказал, что слишком велика, водяному впору.Наташа купала его прямо в раковине под краном с горячей водой. Такой горячей, что руки едва терпели, а Кузька знай себе покрикивал:– А ну, горячей, хозяюшка! Наддай парку! Попарим молодые косточки!Раздеваться он не стал.– Или мне делать нечего? – рассуждал он, кувыркаясь и прыгая в раковине так, что брызги летели к самому потолку. – Снимай кафтан, надевай кафтан, а на нём пуговиц столько, и все застёгнуты. Снимай рубаху, надевай рубаху, а на ней завязки, и все завязаны. Эдак всю жизнь раздевайся – одевайся, расстёгивайся – застёгивайся. У меня поважнее дела есть. А так сразу и сам отмоюсь, и одёжа отстирается.