Поселок

В маленькой комнате стояла детская кроватка. Он сразу понял, что это сооружение с расстегнутыми и висящими по сторонам ремнями, мягкое, как бы повисшее в воздухе, предназначено для маленького ребенка. И вот почему-то недавно, минуту назад, ребенка унесли отсюда в спешке, даже оставили один маленький розовый носок и разноцветную погремушку. Олег, еще не осознав до конца, что встретился с самим собой в этом заповеднике остановившегося времени, поднял погремушку и взмахнул ею, и именно в этот момент, услышав звук погремушки и, как ни странно, узнав его, он осознал реальность корабля, реальность этого мира, более глубокую и настоящую, чем реальность поселка и леса. В обычной жизни нельзя встретиться с самим собой. Вещи исчезают, а если что-то и остается, то остается как память, как сувенир. А здесь, в петле, прикрепленной к бортику кровати, висела недопитая бутылочка с молоком, молоко замерзло, но его можно было растопить и допить.

Когда Павлыш вышел из вездехода, вокруг было тихо. Только чуть журчала вода, обтекая камни. Словно он вошел в комнату, где только что кипел непринужденный разговор, но при виде нежданного гостя все замолкли и смотрят на него враждебно, ожидая, когда тот уйдет.
— Скучно живете, — с вызовом сказал реке Павлыш, но ответом было молчание. Отмахнувшись от печальных размышлений, Павлыш стал глядеть вдаль. Неподалеку начинался лес, в общем низкорослый и чахлый, дальше от берега он становился выше, вершины были темнее. А еще дальше, там, где лес сливался с пеленой дождя, он заметил колоссальную обрывистую скалу. Впрочем, нет, вернее всего, это не скала, по- думал Павлыш. Скорее, это похоже на колонны — две, три, четыре… Колонны уходили в облака. Вот это уже интереснее, подумал он, и желание возвращаться домой пропало. Павлыш поднял машину в воздух и полетел дальше. Через пять минут он приблизился к колоннам и мог разглядеть их как следует. Больше всего, понял Павлыш, это похоже на стволы деревьев. Но стволы диаметром в несколько десятков метров и как бы сплетенные из множества канатов, каждый толще метра. Так как это сплетение было случайным, бессистемным, то в некоторых местах стволы расширялись, затем громадной шишкой, наростом, уходили в сторону, и все это сооружение было к тому же покрыто кустами, лишайниками, небольшими деревцами, выросшими из ствола. А в одном месте Павлыш разглядел даже уместившееся в развилке небольшое озеро, окруженное густым тростником. Потом он увидел пещеру — дупло, в котором мог бы уместиться трехэтажный дом, и у него даже появился соблазн нырнуть туда на вездеходе, но потом Павлыш представил себе, каким гадким характером могут отличаться его обитатели, и раздумал.

Павлышу даже показалось, что, если раздвинуть колючие ветки, там, внутри, таятся настоящие крепкие скользкие маслята. Чтобы отделаться от наваждения, Павлыш подошел к кустам поближе. Но не успел притронуться к ним, как кусты ощетинились длинными иглами, и в следующее мгновение иглы полетели в Павлыша, настолько тонкие, острые и крепкие, что сотни их умудрились вонзиться в непроницаемую ткань скафандра, и Павлыш чуть не потерял равновесие от совместного удара сотен игл. Он отскочил, проклиная кусты, и потратил несколько минут, прежде чем удалось очистить скафандр от невероятно крепких и острых иголок.

Павлыш признавал, что ни знаний, ни понимания планеты у него нет. Но интуиция все время предостерегала его против этого мира, а Павлыш привык доверять интуиции. Он готовил вездеход к поездке, когда в служебный купол пришла Салли. Она хотела поехать вместе с Павлышом, но Клавдия ее не отпустила, потому что ей самой понадобилась помощница. Она обещала взять Салли с собой на следующий день к любопытным обнажениям на том берегу озера, открытым геоскаутами.
— Если вам попадутся цветы, — сказала Салли, — настоящие цветы — привезите мне ма-а-аленький букетик.

Люк переходника жадно чавкнул, прижимаясь к раме. Павлыш немного постоял у купола, оглядываясь и ожидая, как будет реагировать на его появление местная фауна. Фауна никак на него не реагировала. Павлыш не спеша пошел по редкой траве к капсуле, погладил ее мягкий бок, нависающий над ним. Потом взглянул на иллюминатор геологической лаборатории. Т ак и есть, Клавдия стоит у иллюминатора и смотрит, умеет ли ее мальчик переходить улицу на зеленый свет. Павлыш помахал Клавдии, та подняла руку в ответ, но от иллюминатора не отошла.

Дик сказал:
— Дай попробовать, Томас. Из фляги.
— Тебе не понравится, — сказал Томас. — Детям и дикарям коньяк противопоказан. Но он протянул флягу Дику.
«Всегда надо просить, — подумал Олег. — Я всегда только думаю о чем-нибудь, а Дик уже это берет».
— Только осторожно, — сказал Томас, — один маленький глоток.
— Не бойся, — сказал Дик. — Если тебе можно, мне тем более. Я сильнее тебя. Томас ничего не ответил. Олегу показалось, что он улыбается. Дик запрокинул флягу и сделал большой глоток. Видно, этот коньяк был очень горьким, потому что он выронил флягу и жутко закашлялся, схватившись за горло. Томас еле успел подхватить флягу.
— Я же говорил, — сказал он укоризненно, но без сочувствия. Марьяна бросилась к покрасневшему, несчастному Дику.
— Все горит… — смог наконец выговорить Дик.
— Вы зачем? — сердилась Марьяна на Томаса.
Она стала копаться в своем мешке. Олег знал — искала снадобье от ожога.
— Сейчас пройдет, — сказал Томас. — Ты же дикарь,
Дик. Ты должен был незнакомую жидкость принимать, как яд, сначала языком… Дик отмахнулся.
— Я поверил, — сказал он. — Понимаешь, поверил! Ты же пил!
Дик был унижен. Унижений он не выносил.

Дик заметил, ударил по руке: — Грибы хватала, цветок брала. Психованная ты какая то. Инфекцию занесешь. Грибы тем временем выбрались из мешка, расползлись между корней, и некоторые даже успели до половины закопаться в землю. Дик помог Марьяне собрать их. А фиалку они так и не нашли. Потом Дик отдал Марьяне мешок, он был легкий, но Дик не хотел занимать рук. В лесу решают секунды, и руки охотника должны быть свободны.
— Посмотри, — сказала Марьяна, принимая мешок. Ее прохладная узкая кисть с обломанными ногтями задержалась на руке Дика. — Я очень изуродована?
— Смешно, — сказал Дик, — у всех на лице точки. И у меня. Я изуродован? Это татуировка нашего племени.
— Татуировка?
— Забыла? Старый учил нас по истории, что дикие племена себя специально так украшали. Как награда.
— Так это дикари, — сказала Марьяна, — а мне больно.
— Мы тоже дикари.
Дик уже шел вперед. Не оборачивался. Но Марьяна знала, что он все слышит. У него слух охотника. Марьяна перепрыгнула через серый стебель лианы-хищницы.
— Потом чесаться будет, спать невозможно. Главное —не расчесывать. Тогда следов не останется. Только все расчесывают.
— Я не буду, — сказала Марьяна.

Марьяна поняла, что это трещит оболочка шара. Корзина дернулась и опустилась рывком на полметра. — Осторожнее, — сказал Дик.
— Сейчас, — ответил Казик. Голос был глухим, как будто его обгрыз туман.
Корзина качнулась сильнее.
— Выбрался! — сообщил Казик. — Вы не бойтесь, шар хорошо зацепился канатами. Здесь большой сук, с меня толщиной. И еще ветки. Так что не бойтесь. Лезьте. Я вас жду.
— Ну, иди, — сказал Дик Марьяне.
Он поднялся и приторочил к спине арбалет, чтобы не мешал при подъеме. Он верил Казику и больше не боялся, что шар оборвется. — Если устанешь, отдыхай. И вниз не смотри.
— Все равно ничего не увидишь, — сказала Марьяна. —

• Не бойся за меня.

— Ты отдыхай, не спеши, — повторил Дик. — Я бы полез сразу за тобой, но канат может двоих не выдержать.
Марьяна встала на борт корзины, крепко держась за канат. Канат был влажным и скользким. Но страшно в самом деле не было. Она тоже умела лазить по деревьям. Через несколько минут она уже стояла рядом с Казиком на широкой, нависающей над землей дороге — такой ей показался сук дерева. Шар зацепился за острые сучья, торчащие из главного сука, запутался в ветвях и листьях, похожих на ножи, порвался, но канаты держались крепко.

Планета не имела названия. У нее был цифровой код. Любой справочный компьютер выдавал о ней сведения, даже не подозревая, что людям приятнее, когда планета имеет название. Привычнее. Но так случается с планетами, открытыми издали, из космоса, и затем включенными в список исследований.
Планету открыли несколько лет назад. Потом, как и положено, к ней была отправлена станция «Тест». Автоматическая станция, которая вышла на орбиту, выпустила скаутов, сняла ее поверхность, выкинула на поверхность пробы, которые собрали образцы воздуха и почвы. Затем «Тест» собрал всех своих слуг и отправился к трассе, где его подобрал корабль-матка. На корабле-матке младший научный сотрудник Кирейко проглядел материал, сделал квалифицированные выводы, и все материалы по планете отправились в архив, ждать очереди. Младший научный сотрудник Кирейко мог обнаружить, что планета представляет собой исключительный интерес то ли потому, что на ней есть разумная жизнь, то ли потому, что неразумная жизнь необыкновенна, то ли потому, что там замечательный климат и отличные условия для колонизации,
то ли, наконец, потому, что ее минеральные богатства ошеломляют разнообразием и выбором. Ничего такого младший научный сотрудник Кирейко не обнаружил. Планета была лишена разумной жизни. Ее высокие широты были заняты снежными горами, ниже располагались закрытые вечным облачным слоем первобытные леса, а в экваториальной области тянулись на тысячи километров раскаленные пустыни. Угол ее наклона к орбите был невелик, период обращения чуть больше тысячи дней. Ничего особенного.

Олег знал, что первым на шаре поднимется он, и никто не оспаривал этого — шар был детищем Олега, без его настойчивости ничего бы не вышло. Казик последние дни молча ходил за Олегом и никак не мог примириться с мыслью, что его собственное путешествие откладывается. Он надеялся на чудо, которое заставит взять его в первый полет. Олег был непреклонен. В этом были не только доводы разума, но и
некоторая доля злорадства: «Никто не верил, что шар будет, но шар есть. И он мой. Нет, конечно, он общий, его сделали вместе, но он мой. И полечу на нем я». Может, кто-то и догадался о мыслях Олега, но не сказал
вслух. Только Старый сказал. Утром, когда должен был подняться шар.
— Ощущаешь себя Наполеоном? — спросил Старый.
— Почему? — сказал Олег. — Никогда не видел Наполеона. Даже картинки не видел. И не знаю, что он сделал.
— Знаешь, — ответил Старый, любуясь Олегом.
— Ну ладно, знаю, — улыбнулся Олег. — Завоевал половину Европы.

— Иди отсюда! — прикрикнул на нее Олег. Кинул в нее камнем. Коза отскочила с блеянием.
— Не надо, — сказала Марьяшка. На ней лица не было, даже почернела за день, стала меньше, тоньше. — Она же не понимает. Она думает, что ей дадут есть. Ей больше надо, чем людям. В тот вечер Дик ударил Марьяну.
Они жевали последние кусочки мяса, сухие ломтики. Запивали их кипятком, это был обман, а не еда, потому что человеку надо съесть хотя бы горсть ломтиков, чтобы почувствовать сытость. А Марьяна потихоньку отдала свои ломтик этой несчастной козе, думала, что никто не заметит, но заметили все, кроме Томаса, который был в полузабытьи.

— К нам никто не приплывет, — сказала мать.
— Наше спасение не вживание в природу, — сказал старик уверенно. На этот раз он обернулся к Олегу. — Нам
нужна помощь. Помощь остального человечества. И потому я настаиваю, чтобы твой сын шел за перевал. Мы еще помним. И наш долг — не обрывать нить.
— Пустой разговор, — устало сказала мать. — Водички согреть?
— Согрей, — сказал Старый. — Побалуемся кипятком.
Нам грозит забывание. Уже сейчас носителей хотя бы крохи человеческой мудрости, знаний остается все меньше. Одни гибнут, умирают, другие слишком поглощены борьбой за выживание… И вот появляется новое поколение. Вы с Марьяной еще переходный этап. Вы как бы звено, соединяющее нас с нашим будущим. Каким оно будет, ты представляешь себе?
— Мы не боимся леса, — сказал Олег. — Мы знаем грибы и деревья, мы можем охотиться в степи… — Я боюсь будущего, в котором господствует новый тип человека — Дик-охотник. Он для меня символ отступления,
символ поражения человека в борьбе с природой.
— Ричард — хороший мальчик, — сказала мать из кухни. — Ему нелегко приходится одному.
— Я не о характере, — сказал дед. — Я о социальном явлении. Когда ты, Ирина, научишься абстрагироваться от мелочей?
— Буду я абстрагироваться или нет, но если бы той зимой Дик не убил медведя, мы бы все перемерли с голоду, — сказала мать.
— Дик уже ощущает себя аборигеном этих мест. Он бросил ходить ко мне пять лет назад. Я не уверен, помнит ли он азбуку?
— Зачем? — спросила мать. — Книг все равно нету. И письма писать некуда. И некому.
— Дик много песен знает, — сказал Олег. — И сам сочиняет.

— Прости, — сказал старик. Он моргнул два раза добрыми серыми глазами, погладил аккуратно подрезанную белую бороду, за которую тетка Луиза звала его купцом. — Я размышлял. И знаешь о чем? О том, что в истории Земли уже бывали случаи, когда по несчастливой случайности группа людей оказывалась отрезанной от общего потока цивилизации. И тут мы вступаем в область качественного анализа… Старик опять замолк и пожевал губами. Ушел в свои мысли. Олег к этому привык. Ему нравилось сидеть рядом со
стариком, просто молчать, и ему казалось, что знаний в старике так много, что сам воздух комнаты полон ими.
— Да, конечно, надо учитывать временной диапазон. Диапазон — это расстояние. Запомнил?
Старый всегда объяснял слова, которые ученикам не встречались.
— Одному человеку для деградации достаточно нескольких лет. При условии, что он белый лист бумаги. Известно, что дети, которые попадали в младенчестве к волкам или тиграм, а такие случаи отмечены в Индии и Африке, через несколько лет безнадежно отставали от своих сверстников. Они становились дебилами. Дебил — это…
— Я помню.
— Прости. Их не удавалось вернуть человечеству. Они даже ходили только на четвереньках.
— А если взрослый?
— Взрослого волки не возьмут.