Возвращение в Брайдсхед

Меня поддерживала работа, ибо я избрал то, что мне хорошо удавалось, в чем я постоянно совершенствовался и от чего получал удовлетворение

Если вы не призваны, ничего всё равно не получится, как бы вы ни хотели этого, а если призваны, вам никуда не деться, хотите или нет.

- Вы полюбите, - сказал я.

• Упаси меня бог.

"Ну а картины? - спрашивал я. - Расскажите мне о картинах".
"Ах да, картины, - они отвечали. - Картины престранные", "Совсем не в его обычной манере", "Какая сила", "Какое варварство", "Я считаю их просто нездоровыми", - объявила миссис Оглендер.
Мой милый, у меня едва достало сил усидеть на стуле. Мне хотелось выбежать вон из дома, вскочить в такси и крикнуть: "Отвезите меня туда, где висят нездоровые картины Чарльза!"

Он говорил о Джулии, а я слышал его голос, не разбирая слов на таком большом расстоянии, точно отдаленный собачий лай в тихую-тихую ночь.

Бедняга Чарли, когда бросил пить, стал довольно большим занудой.

Любовь его не стала холодней, но стала безрадостней, ибо я не делил с ним больше его одиночества.

- Кто так молился: "Боже, сделай меня добродетельным, но не сегодня"? Не помните?

• Нет. Вы, наверное.
• Я-то конечно. Каждый вечер. Но не в этом дело.

Твой дедушка говорил мне: "Живи по своим средствам, но если окажешься в затруднении, приди ко мне, не ходи к евреям". Все один вздор. Ты попробуй. Сходи на Джермин-стрит к этим господам, которые дают ссуды под собственную расписку клиента.

И голос, мягкий, как молитва, и такой же властный.

Мне кажется, что с каждым днем, с каждой приобретенной привычкой я становился моложе.

Я пригласил вас со мной поужинать и за столом предостерег вас от обаяния. Особо мои предостережения касались семьи Флайтов. Обаяние-это английское национальное бедствие. Болезнь, которая распространена только на этих серых островах. Обаяние пятнает и губит все, к чему прикасается. Оно убивает любовь, убивает искусство; боюсь, мой милый, что оно убило и вас…

– О господи, – сказала Джулия, – где же нам, сиротам шторма, прятаться в хорошую погоду?

– Назови хоть пирогом с голубятиной, только в рот не клади…
– Как вы сказали?
– Пословица такая.

– О, это один миссионер-священник в прошлом году придумал. Вы посылаете каким-то монахиням в Африку пять шиллингов, и они крестят черненького ребеночка и дают ему ваше имя. У меня уже есть шесть черных Корделий. Мило, правда?

Но я в ту пору искал любви, и я пошел, охваченный любопытством и смутным, неосознанным предчувствием, что здесь наконец я найду ту низенькую дверь в стене, которую, как я знал, и до меня уже находили другие и которая вела в таинственный, очарованный сад, куда не выходят ничьи окна, хоть он и расположен в самом сердце этого серого города.

... я поступил в университет с твёрдым ошибочным убеждением, что именно в этом естественная цель всякого разумного существования.

Я наслаждался бургундским... Случай свел меня с этим вином еще раз... оно утратило остроту и блеск за эти годы, но все же неподдельным, чистым голосом своей лучшей поры говорило все те же слова надежды.

"... она обращалась с предметом разговора по-женски жеманно, кружа поблизости, подступая и вновь отступая и прикидываясь незаинтересованной."