Иногда полезно иметь плохую память. Отравленная жизнь

Он говорил с насмешливой ненавистью. Этот тон по отношению к Вике он усвоил давно. Она обычно отвечала ему презрением, но без тени насмешки. Они ненавидели друг друга так, как только могут ненавидеть люди, связанные давним преступлением. Но эта связь была крепче любовной или дружеской. Все эти годы они делали вид, что забыли обо всем. И все-таки, изредка встречаясь на семейных праздниках, за общим столом, они переглядывались. Этих взглядов не замечал никто. Она спрашивала: «Помнишь?» А он так же безмолвно, но ясно отвечал: «Конечно». И когда неделю назад она позвонила ему, сказала, что в Москве, что запуталась, что ей нужна его помощь, он предложил ей приехать к нему. Тем более, что не ожидал, что жена вернется. Теперь Денис неохотно признавался себе, что в тот миг у него мелькнула мстительная мысль – наказать Ларису, переспав с ее сестрой. Вот это, несомненно, уязвило бы жену больнее всяких слов. Но когда он увидел постаревшую загнанную Вику, желание сразу пропало. А уж когда он услышал, чего ради она тайком прилетела в Москву…

Светлана ответила, что если картина и была в доме, то стояла где-то в шкафу. А рыться в шкафах не в ее правилах. И в ее обязанности не входит. Разве что на кухне. Когда Лариса Николаевна принимала ее на работу, она сразу оговорила с домработницей, что порядок в своих личных вещах будет наводить сама. Это избавило их от многих взаимных упреков и претензий. Светлана горестно поведала, что некоторые хозяйки устраивали ей истерики из-за того, что она на пять сантиметров передвинула пудреницу на трюмо или поменяла местами пару вешалок в шкафу, когда чистила одежду. Лариса Николаевна, слава Богу, была куда рациональнее и знала, чего хочет. Если одежда нуждалась в чистке и стирке – она сама вынимала ее из шкафа и складывала в специальный пластиковый короб в прихожей. А уж Светлана действовала дальше. В шкафах она никогда не рылась, даже не открывала их.

Следующие несколько дней после этой поездки Вика пролежала с высокой температурой. Это было ужасно. Нетопленая квартира, слепые окна, изнутри заросшие инеем, обогреватель, который теперь тянул так слабо, что тепло не ощущалось даже вблизи. Особенно страшно становилось в потемках, ближе к вечеру. Тогда начинался бред. Вика не решалась зажечь свет, чтобы не привлекать к себе внимание. Лежала в темноте, с горящим лицом, с пересохшими губами и время от времени начинала бредить. И тогда ей казалось, что в комнату вошла Яна. Она видела девушку только раз, но запомнила на всю жизнь. Это смазливое кошачье личико, глаза, которые сейчас были уже не яростными, а безмятежными, цветастое широкое платье. В руке Яна держала босоножку. Она садилась возле постели, смотрела на женщину и уходила только тогда, когда Вика отрывала голову от подушки, чтобы прогнать ее. И тогда все становилось на свои места – темная ледяная квартира, тишина, треск остывающего обогревателя.

Женщина следила за ним, зажав в руке уже ненужное письмо, и думала, что, в сущности, жизнь у нее удалась. Вот, например, у нее понимающий, отзывчивый муж. Хорошие дети. У Артура светлая голова, пошел в отца, говорит по-немецки, как истинный ариец, много читает. Зойка в последнее время так выросла и похорошела, что из прыгучей серой Зайки превратилась в настоящую красавицу невесту. И неужели все это можно разрушить только потому, что какой-то идиот, бездарность, алкоголик нарисовал тот чертов колодец? Единственную улику против нее. Может, уже бессильную. Но зато последнюю. Уничтожив картину, она будет спокойна всю оставшуюся жизнь. А это не так уж мало.

Девушка старалась не встречаться взглядом со своей бывшей наставницей. Она чувствовала себя неловко – донос мог выглядеть как месть за то, что Юлия Борисовна сунулась не в свое дело, отчитала Сашу за то, что она увела чужого мужа… Но деликатничать было неуместно. Девушка сидела в углу, в продавленном плетеном кресле, и гладила перепуганного кота, все время жавшегося к ее ногам.

В этой ситуации ей больше всего было жаль животное. Несчастный кот, старый, умный, законопослушный, – он ничем не заслужил этот обыск.

Знаете, Света, издали многое кажется лучше, чем вблизи. Манекенщицы, например. Старые деревенские дома. Знаете, мой брак был похож… – Она замялась, подыскивая сравнение, и вдруг увидела цветочные киоски возле здания метро. – Да вот на те букеты! Сколько там наверчено целлофана, цветных бантов, все пришпилено, обрызгано, расправлено… А развернешь такой букет, чтобы поставить в воду, и цветы осыпаются, стебли гнутся, к вечеру они гибнут. Стоит только задуматься, что скрывается под шикарными обертками, и нет никакого желания иметь такой букет… А с виду – прелесть!

Она встала и выглянула в окно. Отсюда были видны спины рабочих. Они, наверное, уже согрелись старым испытанным способом и теперь начали долбить землю ломиками. Лариса видела, что работают они довольно быстро и подгонять их не требуется. Она вернулась к топчану, снова села, потом прилегла. Ее клонило в сон. Во время оттепели у нее всегда болела голова, все время хотелось спать. Лариса лежала с закрытыми глазами, зябко поджав ноги, и слушала, как на подоконник шлепаются увесистые капли с крыши. Казалось, что вовсю шел дождь. В мутном, ни разу не мытом окне размеренно качалась голая черная ветка – будто кто-то махал рукой и все никак не мог попрощаться…

Проржавевший замок долго не хотел открываться, но наконец хрипло каркнул и поддался. Лариса ступила в ледяные сени. Здесь было холоднее, чем на улице, – казалось, в доме был законсервирован недавний мороз. Она подняла воротник шубки и медленно прошла по комнате. Заглянула в закуток, который раньше был завешен ситцем. Занавески давно уже не было в узком дверном проеме. Лариса присела на топчан и задумалась. До нее глухо доносились голоса рабочих – они о чем-то спорили с Иваном, но потом, видно, помирились, потому что затихли. «Наверное, не могли бутылку поделить, – равнодушно подумала Лариса. – Господи, что за странная вещь – время! Кажется, мне вчера было шестнадцать лет, и я носила белый сарафан. И будто минуту назад ела ту кислую малину у него из рук. До сих пор губы сводит оскоминой. И вот я слышу его пропитой голос за окном, и кусты малины засохли и выродились, и я сама ни на что не гожусь… И что же – это все?! Все, что мне было предназначено? Так мелко, так жалко, настолько никому не нужно? Так стоило ли вообще жить…»

Обо всем этом Лариса вспоминала, сидя на полу, окоченев от холода и тоски. Укушенная рука болела все сильнее. Лариса знала, что нужно встать, включить электрическую батарею… Сделать хоть что-то, иначе она простудится и ближайшие дни проведет в постели с температурой. Наконец она заставила себя подняться и взглянула на часы. "Пять утра…

Какое ужасное время! – Ее пробирала дрожь. Лариса щелкнула переключателем батареи и села на край постели. – В такое время начинает казаться, что ночь никогда не кончится. Странно, почему?

Ведь до рассвета совсем близко. Какой глухой, темный час, особенно осенью и зимой! Мне почему-то кажется, что, когда я буду умирать, это случится именно в пятом часу утра…"

Лариса устало присела на пуфик возле трюмо и зажала кольцо в ладони. Она и сама не знала, как решилась все сказать. Может, потому, что муж был пьян? В пьяном виде он легче шел на компромисс, часто делал ей уступки. Она сидела и ждала, когда Денис вернется. «Я не боюсь его, – думала она, сжимая кольцо. – Больше я его не боюсь… Господи, я в самом деле была дурой! Как я могла столько лет его бояться?! Я надеялась… Надеялась, что этот человек все-таки сделает мне ребенка… После двух выкидышей я уже не могла рисковать и рожать от мужчины с положительным резусом… А то бросилась бы на первого встречного! Я думала, что рожу ребенка и тут же разведусь… Буду, по крайней мере, не одна… Ах, мама, зачем же ты так меня пугала отрицательным резусом! Я надеялась только на этого человека… А с ним у меня не совпадает кое-что поважнее резуса… Вся кровь, вся душа… Жизнь кончена. Больше надеяться не на что. А значит, и бояться нечего. За кого мне бояться? За себя?»

Ей было уже все равно – возьмет муж эти деньги или бросит ей в лицо. Уплатит он алименты или ее родители останутся без телевизора и холодильника. Восстановит она картину или нет… И все, что будет потом, ее тоже не волновало, или, по крайней мере, Саша так думала сейчас. «Жизнь отравлена! – Она всхлипывала, пыталась остановиться, но у нее ничего не получалось. Саша умылась ледяной водой, на миг умолкла, но тут же зарыдала с новой силой. – Все отравлено, и так быстро! И так ужасно! Значит, я урод, я не могу приспособиться к семейной жизни, мне всегда это говорила мама… Я думала, это не правда, я думала, что стоит встретить человека, которого я полюблю… И я все выдержу, у нас все будет хорошо, долгие годы, а не пару месяцев, всегда! И ничего, ничего не получилось! Я его.., ненавижу! Не надо было жениться, это не для таких уродов, как я и он…»