Доктор Живаго

«Прощай, Лара, до свидания на том свете, прощай краса моя, прощай радость моя, бездонная, неисчерпаемая, вечная.
Больше я тебя никогда не увижу, никогда, никогда в жизни, больше никогда не увижу тебя».

Рады коснуться и ад, и распад, и разложение, и смерть, и, однако, вместе с ними рада коснуться и весна, и Магдалина, и жизнь. И - надо проснуться. Надо проснуться и встать. Надо воскреснуть.

Она не узнавала мужа и, словно никого не было в комнате, тихим голосом запела начало какой-то грустной песенки,которая так ее разжалобила, что она расплакалась, и всхлипывая по-детски, стала проситься куда-то домой.

Мысли, к которым он привык за последние годы, охватили его с тревожной силой. Ему представилось, что их рано или поздно надо додумать до конца, и лучше это сделать сегодня.

... поясняя истину светом повседневности

Он избавлялся от упреков самому себе, недовольство собою, чувство собственного ничтожества на время оставляло его.

Я родилась на свет, чтобы упрощать жизнь и искать правильного выхода, а она - чтобы осложнять ее и сбивать с дороги.

В том-то и дело, Лариса Федоровна, что всему есть мера. За это время пора было прийти к чему-нибудь. А выяснилось, что для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок единственная родная стихия, что их хлебом не корми, а подай им что-нибудь в масштабе земного шара. Построения миров, переходные периоды - это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего не умеют.

Шура Шлезингер знала математику, индийское тайноведение, адреса крупнейших профессоров Московской консерватории, кто с кем живет, и, бог ты мой, чего она только не знала. Поэтому ее приглашали судьей и распорядительницей во всех серьезных случаях жизни.

Гордон и Дудоров не знали, что даже упреки, которыми они осыпали Живаго, внушались им не чувством преданности другу и желанием повлиять на него, а только неумением свободно думать и управлять по своей воле разговором. Разогнавшаяся телега беседы несла их, куда они совсем не желали. Они не могли повернуть её и в конце концов должны были налететь на что-нибудь и обо что-нибудь удариться.

Еще более, чем общность душ, их объединяла пропасть, отделявшая их от остального мира. Им обои было одинаково не мило все фатально типическое в современном человеке, его заученная восторженность, криклива приподнятость и та смертная бескрылость, которую так старательно распространяют неисчислимые работники наук и искусств для того, чтобы гениальность порождала оставаться большою редкостью.

И вдруг он понял, что он не грезит и это полнейшая правда, что он раздет, и умыт, и лежит в чистой рубашке не на диване, а на свеже постланной постели, и что, мешая свои волосы с его волосами и его слезы со своими, с ним вместе плачет, и сидит около кровати и нагибается к нему Лара. И он потерял сознание от счастья.

"Угорелое метание - участь всех, это в духе времени" (с) Ю.Живаго

Их разговоры вполголоса, даже самые пустые, были полны значения, как Платоновы диалоги.

Тридцать, говорят, вёрст дороги прорубили. С мостами, бестии. Говори после этого, - бабы.

- Ах, Юрочка, можно ли так? Я с тобою всерьёз, а ты с комплиментами, как в гостиной.

И то, что эти мысли, догадки и сближения не заносятся на бумагу, а забываются во всей их попутной мимолётности, не потеря, а приобретение. Городской затворник, крепким чёрным кофе или табаком подхлёстывающий упавшие нервы и воображение, ты не знаешь самого могучего наркотика, заключающегося в непритворной нужде и крпеком здоровье.

В книгах, выпущенных им там по-русски и в переводах, он развивал свою давнишнюю мысль об истории как о второй вселенной, воздвигаемой человечеством в ответ на явление смерти с помощью явлений времени и памяти.

Этим и страшна жизнь кругом. Чем она оглушает, громом и молнией? Нет, косыми взглядами и шёпотом оговора.