Невидимые. Стихи

Не убий, учили, не спи, не лги. Я который год раздаю долги, Да остался давний один должок – Милицейский город, сырой снежок.

Что еще в испарине тех времен? Был студент речист, не весьма умен, Наряжался рыжим на карнавал, По подъездам барышень целовал.

Хорошо безусому по Руси Милицейской ночью лететь в такси. Тормознет – и лбом саданешь в стекло, А очнешься – вдруг двадцать лет прошло.

Я тогда любил говорящих "нет", За капризный взгляд, ненаглядный свет, Просыпалась жизнь, ноготком стуча, Музыкальным ларчиком без ключа.

Я забыл, как звали моих подруг, Дальнозорок сделался, близорук, Да и ты ослепла почти, душа, В поездах простуженных мельтеша.

Наклонюсь к стеклу, прислонюсь тесней. Двадцать лет прошло, будто двадцать дней. Деревянной лесенкой – мышь да ложь. Поневоле слезное запоешь.

Голосит разлука, горчит звезда. Я давно люблю говорящих "да", Все-то мнится – сердце сквозь даль и лед Колокольным деревом прорастет.

А должок остался, на два глотка, И записка мокрая коротка – Засмоли в бутылку воды морской, Той воды морской пополам с тоской,

Чтобы сны устроили свой парад, Телефонный мучая аппарат, Чтобы слаще выплеснуться виной – Незабвенной, яблочной, наливной...

"Как прекрасен мир, – майский жук шелестит, – пойми!" У каждого – ангел-хранитель. Младенцы смирно лежат в капусте. Отчего же я так подавлен, ma belle amie? Отчего я так безобразно грустен? У меня мигрень, у тебя мигрень. На дворе отпахла развесистая сирень, пожелтевший том Александра Грина у постели. Умыться, вздохнуть, а за- тем стопарик водки, прикрыв глаза, закусить таблеткою аспирина,

отложить дела, выйти в парк, где листва молодая кленовая – что страницы Книги Царств. Ты еще жива? Жив и я, но уже пора суетиться, собираться, завешивать шелком пролом в окне. В этот век, глухой и ветхозаветный, слишком трудно таиться и пробуждаться, не предаваясь печали и ненависти, мой светлый.

Где же маяк, переносной мой огонь в тумане? Длинноволосый бродяга, покачиваясь на ходу, мыча в честь весны, ухмыляясь, повторяет то "ом мани падме кум", то, если не ошибаюсь, "dum spiro – spero". Закашлялся, губы вытер. Подозвал пугливую белку, скосил осторожный взгляд. Узнаешь на нем траченный молью свитер, который я выбросил года четыре тому назад?

Это он днем куражится, а по ночам "уснуть бы" повторяет, скорчившись на скамейке, смешон и дик. Это я раньше завидовал, и, примеряя чужие судьбы, огорчался до слез, а теперь привык, и, на ветру прикуривая, закрывая ладонью пламя одноразовой зажигалки, вижу, что истинам несть числа. Вот и все открытие – за неладами, долгами, делами. Да и что дела мои, радость, – табак, никотин, смола.