Понять Зимовца до конца… может только Зимовец
«Я так бессмысленно чудессен, Что смысл склонился предо мной…» (И. Северянин, «Интродукция»)
Ну, что сказать? – Это было занимательно и забавно. Или эклектично и скучно. Или смешно и непонятно. Как посмотреть.
Надо сказать, что до этой книги я особо не соединяла понятия «антропология» и «клиника», точнее, связывала их друг с другом, но не напрямую, а какими-то краевыми ассоциациями, и имела в виду под этой связью нечто совершенно другое – что-то вроде культурной психиатрии. Собственно, и книжку эту я купила в надежде именно на нее, но автор просто продемонстрировал мне «инаковость» мышления на перекрестии герменевтики, психоанализа и симптомологии. Вопреки моим ожиданиям, автор не затрагивал ни культурную историю человеческих болезней, ни клинические инварианты какого-нибудь этноса, и в целом книга оказалась, как ни удивительно, о смыслах, об их бытовании в индивидуальном сознании, о смысловых утратах и сопротивлении смыслу (!), диалектике его содержания и выражения, положенных на психоаналитическую основу.
Жанр этого текста так сразу и не определишь, уж слишком он самобытен, да и в глаза бросается прежде всего авторский эпатаж, стремление во что бы то ни стало привлечь читательское внимание в большей степени к самому себе, чем к своему материалу. Здесь тексты казались всего лишь средством авторского самовыражения, поэтому сложно было выработать к ним какое-то познавательное отношение. Не знаю, может быть, так всегда бывает в подобных трудах - автор первичен, текст вторичен, - но С. Зимовцу удалось своего добиться: я вынужденно его погуглила, и многое сразу встало на свои места, где-то в эклектичном ряду между «сумасшедшим философом» и «блестящим психоаналитиком».
Многое в тексте показалось провокационно-ироничным, начиная с названий глав («Хайдеггер и медведи», «…Между кривой тела и прямой духа») и терминологии (один его «квазивагинальный зов» чего стоит, а есть еще и «коммунальное тело» русской культуры, «покрывающая сигнификация», «сингулярная перверсивность» и многое другое), кончая приложениями, записанными в психоневрологическом диспансере от пациента, вербализующего свои смыслы в написании стихов и пьес. Их анализ, прорываясь к «истокам человеческой неполноценности», должен был бы доказать индивидуальную судьбу смысла, его необязательность, нерепрезентативность и недоступность для других, наличие в каждом человеке «незнания о незнании» и пр.
Психоаналитическое литературоведение меня всегда занимало, но все же не могу сказать, что смогла понять С.Н. Зимовца до конца, да, если честно, и не сильно пыталась. Своеобразный коктейль из декартовой и хайдеггерианской философии, лакановской теории, лингвистики, литературоведения я читала, скорее, интуитивно, чем когнитивно, пытаясь просто вникнуть в Другого Фауста, в Концептуального Мефистофеля, в клинико-семантическую травму А. Маресьева-Мересьева, в интерпретацию любовной истории тургеневской Аси, выполненную Н.Г.Чернышевским, в сравнении с ее нарративной психограммой, выстроенной автором, чтобы почувствовать в себе рождение и трансформации смыслов. Вышло не очень. Но зато я вполне прониклась образом коммуникативного идиота, который выстроил автор, и на всем протяжении чтения мне казалось, что автору не дает покоя слава С. Жижека.
В общем, стайковские Он, Она, Инквизитор, Некто, Никто и Прочие во мне пытались получить интеллектуальное удовольствие, блуждая в лесах чужих смыслов, но, похоже, заблудились и в лесу, и в себе, и друг в друге, а заодно и в С.Н.Зимовце.
33 понравилось
