Другой город: Роман, повести, рассказы

Библиотека коварна; если на корешки книг, которые стоят в начале стеллажа, падает через окно дневной свет и доносится уличный шум, а две библиотекарши болтают о вчерашней телепередаче, то в конце полок в полутьме клубится туман, с книг свешиваются зловонные водоросли и слышится злобное ворчание какого-то зверя. Случается, что даже опытный работник переоценивает свое знание библиотеки и отправляется искать книгу в какую-нибудь малоизученную область; коллеги убеждают его никуда не ходить, но тот только улыбается и говорит, что работает в библиотеке уже тридцать лет и знает тут каждый уголок; видя, что его не отговорить, библиотекари бегут к читателю и умоляют того отменить заказ, они несут ему высокие качающиеся стопки прекрасных книг, книг с переплетами, что сияют драгоценными камнями, и со страницами, благоухающими редчайшими духами Востока, книг с рельефными иллюстрациями из нежного бархата и мелкого песка, книг со съедобными страницами, по вкусу похожими на лотос, которые читатель может съесть по прочтении, книг из шелка, которые можно разложить и использовать как гамак или, в ветреный день, как дельтаплан для парения высоко над равниной, книг с пьянящими эротическими историями, где дело происходит ночью на мраморных террасах под кипарисами на морском побережье: страницы этих книг пропитаны гашишем, и читателю кажется, будто он и сам участвует в действии и купается в теплом ночном море с прекрасными девушками, но упрямый читатель даже не смотрит на принесенные книги, настойчиво требуя свою – что-нибудь об уходе за автомобилем или о засолке огурцов, он хочет ее, потому что он ее заказал и считает, что персонал библиотеки любой ценой должен обслужить его; красивой дочери несчастного библиотекаря, которой успели уже позвонить и которая, словно Шахерезада, предлагает читателю рассказывать по ночам сказки, он отвечает: «Слушайте, девушка, не о чем мне с вами разговаривать! Я требую свою книгу об уходе за автомобилем (засолке огурцов)» – и тогда библиотекарь обнимает дочь и отправляется в глубину библиотеки, все напряженно смотрят ему вслед, на углу коридора он оборачивается и машет рукой, а потом исчезает за полками, и больше его никто никогда не видит, читатель тщетно ждет свою книгу, его начинают терзать муки совести, он каждый час ходит узнать, не вернулся ли библиотекарь, наконец он вовсе перестает отлучаться от стойки, где выдают заказанные книги, в пять утра он уже топчется перед запертыми дверьми Клементннума, напевая непонятные протяжные песни. В недрах библиотеки исчезает по нескольку библиотекарей в год, библиотечные училища не успевают поставлять выпускников. Между полками кто-то поставил памятник пропавшим библиотекарям, это бронзовая скульптура библиотекаря в рабочем халате, который умирает от изнеможения на куче книг, но и в эту минуту его не покидает мысль о долге и его слабеющие пальцы сжимают бланк заказа на книгу «Ьberwindung der Metaphysik durch logische Analyze der Sprache». Я не знаю, что стало с библиотекарями, заблудились ли они в бесконечных коридорах между стеллажами и погибли от голода и жажды, или их задушили животные, затаившиеся в библиотечной тьме; а возможно, там обитают какие-нибудь дикие племена, которые ловят библиотекарей и даже едят их: время от времени откуда-то издалека доносится грохот тамтамов; и кое-кто из библиотекарей утверждает, что видел в конце коридоров или же в щели, что осталась от вынутой книги, раскрашенное лицо дикаря. Возможно, эти люди – одичавшие потомки библиотекарей, которые не нашли обратной дороги.

Я неустанно поражаюсь тому, что люди носят с собой свои убеждения наподобие багажа и, когда спросишь их о чем-нибудь, тотчас открывают какой-нибудь чемодан и начинают вынимать из него вещи. Для меня это непостижимо. Я никаких убеждений в прямом смысле этого слова никогда не имел и не имею до сих пор. Разумеется, я никогда в этом не признавался; в обществе я всегда притворялся, что у меня целый склад всевозможных убеждений, которые перед употреблением надо только разбавить и перемешать, что мне достаточно просто зайти на этот склад и достать какое-нибудь из них. На самом же деле я спешно мастерил из подручного материала и скреплял проволокой муляж убеждения. Разумеется, получалось неуклюжее, хрупкое и зачастую жуткое творение. Стоило легонечко ткнуть – и оно прогибалось в суставах и разваливалось на куски. А окружающие между тем извлекали прекрасно действующие, ладно скроенные, натертые до блеска и гигиеничные убеждения, и вскоре они заполоняли все вокруг, так что мы даже не видели друг друга. Я стеснялся до ужаса.

Я тихонько приоткрыл дверь и услышал, как учитель говорит девочке:
– Расскажи, что ты знаешь о возникновении падежных окончаний.
Девочка, запинаясь, начала отвечать:
– Когда-то падежные окончания служили для обращения к демонам. Каждая форма контакта человека с бытием имела своего демона-хранителя. Имя демона всегда выкликалось после наименования вещи.
– Правильно. А теперь скажи нам, как получилось, что из обращений к демонам произошли падежные окончания.
– По холодным лестницам пришли чужие женщины со слепыми шакалами…
– Не путай с возникновением плюсквамперфекта, – остановил ее учитель. – Так не припомнишь, как же это получилось?
Девочка молчала и нервно переминалась с ноги на ногу. Учитель обратился к классу:
– Кто-нибудь знает? Ну давай ты. – Он указал на мальчика, сидевшего на первой парте; тот поднялся и начал:
– Когда на жнивье появились ржавые крейсеры, имена демонов утратили ударения и постепенно срослись с существительными. Люди забыли об их первоначальном значении. Связь с определенным типом отношений, которые опекались тем или иным демоном, превратилась всего лишь в грамматическую функцию.
– Очень хорошо, можешь сесть. Вот почему мы говорим, что грамматика – это прикладная… что? – Учитель снова обращался к девочке, стоящей у доски.
– Грамматика – это прикладная… Мы говорим, что грамматика – это прикладная демонология.

Я сочувствовала его печали, отчаянию и гневу, но из всего рассказа меня особенно заинтересовала австралийская птица, которую было невозможно поймать, и я спросила, что он знает о ней. Он сказал, что она похожа на птичку киви, хотя они и не относятся к родственным видам, – общее у них то, что их перья превратились в подобие шерсти и обе они хорошо бегают, хотя, в отличие от киви, у неизвестной птички сохранились неразвитые крылья и небольшая способность летать. В областях, где она водится, ее из-за удивительного способа добывать себе пищу называют garden party bird. Эти птицы в определенный период своей жизни отправляются из лесных дебрей на окраины больших городов и там теплыми вечерами прислушиваются за оградой к гулу пикников. Они имеют удивительную способность не только хорошо запоминать эти звуки, но и в совершенстве воспроизводить их и, вернувшись в буш, используют это свое умение при поиске пищи. Garden party birds обычно охотятся хорошо организованной стаей. Одна из птиц скрывается в кустарнике или в высокой траве у дороги, высовывает оттуда голову с длинным клювом и внимательно наблюдает за дорогой. При приближении человека она прячется и начинает издавать сохранившиеся в ее памяти звуки. Путник, который посреди пустынной равнины вдруг слышит звон бокалов, обрывки разговоров, смех, хлопки пробок от шампанского, музыку и плеск воды в бассейне, удивляется и, как правило, решает взглянуть, откуда доносятся голоса. Птица, все еще скрытая в траве, отступает, продолжая издавать звуки праздника в саду; в конце концов она приводит растерянного пешехода к месту, где их ждут остальные птицы. Они дружно набрасываются на человека; часть их угрожает ему острыми клювами, чтобы отвлечь его внимание, а остальные проклевывают рюкзак или сумку и вытаскивают оттуда все съестное. Поймать же их невозможно, потому что в местах охоты стая сооружает сложную сеть подземных нор с множеством замаскированных выходов, так что птицам всякий раз удается уйти от преследования.

От сырости страницы книг коробились и загибались, они распухали, обтрепывались и набухали, они расслаивались и давили изнутри на переплеты, они разрывали их и пробивались сквозь дыры наружу. Переплеты разваливались, страницы вылезали из них и свешивались вниз, как усталые языки, некоторые падали на пол, где мешались с листочками из других книг и гнили, образовав толстый слой мокнущего светящегося и неприятно пахнущего компоста, по которому мне приходилось пробираться и в который я иногда проваливался по пояс. Деревянные книжные полки в душной сырости лопались и изгибались. В гниющих внутренностях книг, в темных клиньях между страницами застревали семена растений, в темноте они набухали, пускали корни в бумагу и тянули свои ростки к краям книги, где их бойкие кончики вылезали наружу, иногда они превращались в лианы, которые, переплетясь, тянулись вдоль полок, и с них капал липкий сок, иногда становились ползучими растениями, которые пробирались по стеллажам и силком проникали в другие книги, продираясь сквозь закрытые страницы к центру тома, чтобы и там пустить свои корни. На некоторых стеблях, вырастающих из книжных внутренностей, зрели тяжелые терпкие плоды. Больше всего мне было худо даже не от осознания того, что в этих душных и вонючих коридорах творится некое странное стихийное бедствие и разбушевавшаяся природа поглощает плоды человеческого духа, нет, ужас вызывало то обстоятельство, что диковинное превращение книг в опасную и равнодушную растительность делало явной пагубную болезнь, скрыто бушующую в каждой книге и каждом знаке, созданном человеком. Я где-то читал, что книги говорят только о других книгах, что знаки отсылают только к другим знакам, что у книги нет ничего общего с реальностью, что скорее сама реальность есть книга, потому что она создана языком. Печально лишь, что получалось, будто реальность теряется за нашими знаками. Познание, коим пахнуло на меня из гниющей библиотеки, было гораздо более зловещим: тут мне стало ясно, что книги и знаки, наоборот, остаются вросшими в нашу реальность, неведомые течения которой управляют ими, что наши обозначения и наши сообщения находятся в рамках бытия, которое обозначает само себя, собственные тайные ритмы, и что эти изначальные обозначения, это первичное туманное сияние бытия поддерживает жизнь в наших значениях и в то же время угрожает снова поглотить их и растворить в себе. В библиотеке, превратившейся в джунгли, я понял, что буквы в разорванных томах и буквы в новой книге на прилавке магазина – это всего только разновидности пятен, которыми бушующее бытие украшает поверхности всего сущего и с помощью которых передает свой монотонный и невнятный шепот.

В этом сложном мире распадающихся форм обитали и живые существа: листая книги, я натыкался на плоских моллюсков, которые прятались между страницами и которые внешне так приспособились к ним, что стали почти невидимы; чаще всего я обнаруживал моллюска только тогда, когда то, что я считал бумагой, от прикосновения вдруг скручивалось и, извиваясь, уползало во тьму; случалось, что расползалась целая книга, которая в действительности была лишь колонией прилепившихся друг к другу моллюсков. Казалось, что животных становится все больше; на самом-то деле я просто научился распознавать трюки, помогавшие этим существам маскироваться. Их мимикрия нередко была почти совершенной; особенно поразили меня тела тритонов: черные пятна на их белой коже выглядели совсем как буквы, так что, когда тритон лежал на куче книжных страниц, его совершенно не было видно. Буквы большей частью составляли бессмысленные группы, но иногда случайно получались осмысленные слова или даже куски предложения: например, я прочитал на коже тритонов слова «похабный», «побледнев», «арбитраж», а на хвосте одного животного увидел сочетание «стекло прокляло королеву».

Эта живая жизнь библиотеки: набухание потрескавшихся полок, распухание книг, агрессивное буйство растений, вызревание и гниение плодов, копошение животных – имела то следствие, что стеллажи из-за ее непрерывного брожения разрастались и раздавались, проходы между ними сужались, мне приходилось пробираться по узким ущельям и прорубать себе путь мачете. Иногда два ряда стеллажей срастались, расцветшие книги и стебли, торчащие из их внутренностей, сплетались в плотные мосты, которые не брал нож; тогда я был вынужден ползти по длинным тесным туннелям, их своды образовывали сросшиеся шкафы; кое-где в таких туннелях свет фонарика выхватывал из темноты безобразную звериную морду с оскаленными клыками, животное пронзительно верещало и вцеплялось мне в лицо, иной раз какой-нибудь зверь бежал по туннелю в том же направлении, что и я, и ужасно спешил, я слышал сзади нетерпеливое пыхтение и фырканье, животное кусало меня за пятку, чтобы я поторопился, в конце концов оно перелезало через меня, своим телом вдавливая меня в грязь и злобно что-то ворча.