Жизнь Жана Расина. Исповедь Никола

Франсуа Мориак, Жерар де Нерваль, Альфред де Виньи

В сборник вошли художественные жизнеописания великого французского драматурга XVII в. Жана Расина и знаменитого романиста и философа XVIII века Никола Ретифа де ла Бретонна. История Расина, воссозданная одним из крупнейших мастеров психологической прозы Ф.Мориаком, - это история страстной, сложной натуры. В романе "Исповедь Никола" Ж.де Нерваль представляет жизненный и творческий путь личности талантливой, яркой и даже эксцентрической. Роман А. де Виньи "Стелло, или Синие демоны" - это биографии...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,8

4 оценки

5
75%
4
25%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 8Хотят прочитать 24

Рецензии

Unikko18 сентября 2014 г.
Правила биографов
Если Вы собираетесь написать биографическую книгу о писателе, но не знаете, кого выбрать в качестве «объекта исследования», предлагаем Вам воспользоваться следующими «правилами»:
Желательно, чтобы писатель, о котором Вы будете рассказывать, обладал яркой и интересной судьбой. Или, чтобы у Вас была готовность сделать её (судьбу) именно такой. Форма «беллетризованного повествования» заведомо приветствуется.
Творчество выбранного писателя также должно быть «интересным», пользоваться популярностью у критиков и/или читателей. Если некоторые произведения писателя носили фривольный характер или попадали в списки запрещённых книг, следует считать это несомненным плюсом.
Доступ к архивам писателя не является обязательным условием для создания его биографии. Часто произведения писателя рассказывают о нем ничуть не меньше, чем письма, дневники и прочие «документы». В худшем случае у Вас получится не биография человека, но биография книг.
Очень важна «актуальность и оригинальность» выбора: модная тема, грядущий юбилей, ожидаемое событие… или, наоборот, забытый, малоизвестный писатель. Главное, не повторяться.
Не забывайте о личных предпочтениях: хорошая биография получается только у тех авторов, кто пишите о «своём» писателе. Убедитесь, что Вы можете уверенно сказать об «объекте исследования»: это «моё».
Примерно так, наверное, могла выглядеть памятка для «неопределившихся» авторов серии ЖЗЛ.

Примерно так, наверное, мог рассуждать Жерар де Нерваль, прежде чем решил написать книгу о Никола Ретифе де ла Бретонне. Но следование подобным советам – слишком рациональный и прагматичный выбор, чуждый Нервалю. Его интерес к Ретифу носит скорее иррациональный характер: как писатели они совершенно разные, источники их творчества «лежат», кажется, в полярных, несоприкасающихся областях. Но оба были мечтателями, умели страстно любить и искренне страдать от неразделённого чувства.
«Исповедь Никола» - биографический этюд, история жизни скандального писателя-графомана, почти полностью основанная на автобиографической книге Ретифа «Monsieur Nicolas, ou Le Cœur humain dévoilé». Но как эта история рассказана!..

Пример частной жизни и литературной деятельности Ретифа де Ла Бретонна доказывает, что нет подлинного характера без нравственности, как нет гения без вкуса. Искренность его раскаяния и несчастья, которыми он поплатился за свои дурные поступки, искупают, как нам кажется, нескромность иных его признаний. Жизнь Ретифа поучительна именно в ее целокупности: излишняя сдержанность повредила бы ее нравственному действию.
Читать далее
17
355

Все рецензии

Цитаты

Ein_J6 января 2018 г.
Создать маленькую книжку трудней, чем составить большое правительство. Власть уже давно утратила силу и изящество. Времена ее праздничного величия навсегда миновали. Теперь можно найти кое-что попривлекательней, чем она. Секрет ее свелся к манипулированию идиотами и обстоятельствами; сочетание этих идиотов с этими обстоятельствами приводит к неизбежным и непредвиденным последствиям, которым, по признанию самых крупных фигур среди власть имущих, они главным образом и обязаны своей репутацией.
0
346
Ein_J6 января 2018 г.
Выдерните наугад из какого-нибудь коллежа рослого юнца лет восемнадцати-девятнадцати с головой, полной спартанцев и римлян в растворе из древних цитат; юнца, закостеневшего от формул римского и современного права; юнца, знающего о свете и его нравах ровно столько, сколько ему известно о своих сотоварищах и их нравах; раздразненного экипажами, в которые его не сажают; презирающего женщин, потому что он знает лишь самых последних среди них; равняющего слабости нежной и утонченной любви с грязным уличным распутством; судящего о корпорации по одному ее члену, о половине рода человеческого по одной особи и стремящегося достичь некоего всеобщего синтеза, который на всю жизнь наделит его глубочайшей мудростью,— возьмите его в минуту возбуждения, подарите ему миниатюрную гильотину и скажите:
— Вот, дружок, инструмент, с помощью которого ты можешь принудить целую нацию повиноваться тебе. Потяни тут, нажми там — вот и все, что нужно. Это очень просто.
Он малость поколеблется, прикинет на вес в одной руке школьную тетрадь, в другой — игрушку и, убедившись, что его в самом деле боятся, примется тянуть тут и нажимать там, пока его не раздавят вместе с машинкой.
И он почти наверняка окажется не злым человеком. Вероятно, даже добродетельным. Но он столько раз прочтет в прекрасных книгах: «Справедливая суровость», «спасительная жестокость», «святые убийцы самых дорогих ваших близких», «да погибнет мир — да здравствует принцип!» и в особенности «искупительное назначение кровопролития», что, усвоив эти чудовищные, порожденные страхом мысли, уверует в себя и, твердя: «Justum et teпасет propositi virum», воспитает в себе бесчувственность к чужой боли, примет ее за величие и смелость и... будет казнить.
Читать далее
0
207
Ein_J6 января 2018 г.
Смерть — самое захватывающее зрелище для людей, потому что она самая страшная из тайн. Как кровавой развязки достаточно, чтобы публика начала хвалить заурядную драму, извиняя ее недостатки и превознося малейшие достоинства, так и государственный деятель вызывает у толпы тем большее восхищение, чем больше он нанес ударов и оставил позади себя трупов; это навеки вселяет в нее трусливое почтение к его имени. Отныне все жестокости, которые он совершил, объясняются неким его сверхчеловеческим даром. Он многим внушал страх, значит, обладал своего рода мужеством — заключают те, кто не ведает, что чаще всего дело было только в его трусости. Поскольку имя его стало синонимом слова «людоед», ему признательны за все, чем он хоть немного отличался от обычного палача. Если из его жизнеописания явствует, что однажды он улыбнулся младенцу и носил шелковые чулки, это становится доказательством его доброты и светскости. Всем нам, как правило, очень нравится парадокс. Он идет вразрез с тем, что общепринято, и с его помощью легче всего привлечь внимание к тому, что говоришь или пишешь. Отсюда — парадоксальные апологии знаменитых человекоубийц. Повторяю, страх, извечный повелитель масс, так возвышает подобных субъектов во всех глазах, так ярко озаряет малейший их поступок, что становится просто грешно не усмотреть и в них что-либо хорошее.
Читать далее
0
130