Заложник вечности: случай Мандельштама

«Если истина вне Христа, то я предпочитаю оста­ваться не с истиной, а с Христом!»-сказано у Достоев­ского. И эта фраза проливает больше света на духов­ный облик российского интеллигента, чем все писания всех Чернышевских и Добролюбовых, вместе взятые.
Я, разумеется, вовсе не собираюсь утверждать, что русская интеллигенция оказалась в плену у религиоз­ной проповеди Достоевского. Я имею в виду другое.
Подобно Достоевскому, она всегда, выражаясь фигу­рально, готова была «Христа» предпочесть «Исти­не».
А Христом русской интеллигенции был народ.
Русский интеллигент-точно по слову Достоевско­го-всегда предпочитал остаться не с истиной, а с народом.
Вот почему этот жупел: «враг народа»- действовал на душу русского интеллигента так без­ ошибочно и так страшно.
Этот примат морали, эта любовь к справедли­вости, затмившая стремление к истине, действительно, стала величайшим несчастьем русской интеллигенции.
Как ни парадоксально это звучит, именно морализм русской интеллигенции подготовил и обусловил вели­чайшую ее трагическую вину: оправдание амораль­ности.
«Морально все, что служит делу пролетариата».
Этот ленинский принцип - наизаконнейшее дитя духов­ного мазохизма, столь характерного для русского интеллигентского сознания.
Народолюбие, ставшее символом веры российско­го интеллигента, требовало все новых и новых жертв.
Принеся в жертву этому молоху все свое духовное достояние, не так уж трудно было принести и эту последнюю жертву. (Булгаковский Филипп Филип­пович, который прямо говорил: «Да, я не люблю пролетариата», был тут воистину белой вороной. К тому же говорит он это прямо в лицо уже победившему гегемону. А до революции, небось, сам прятал неле­гальных большевиков.)

Толстой почувствовал невозможность для себя заниматься художественным творчеством, потому что дала трещину, дрогнула и зашаталась вечность, в которой он жил.

Толстой раньше других почувствовал то, что опре­делило резкий разрыв между искусством XIX века и искусством XX века. Он трагически ощутил утечку из жизни людей того, что давало ей смысл, третье изме­рение, глубину.

Блок почувствовал, что в начале XX века челове­чество перешло некий рубеж. Недаром он предрек своим современникам неслыханные перемены. Но даже он, один из самых чутких «сейсмографов» эпохи, не смог ощутить масштаба грядущих перемен. XX век казался ему всего лишь продолжением уже известного {«Еще бездомней...», «Еще страшнее...»).

Лишь четыре десятилетия спустя ощущение неслыханности происшедших перемен обретает чекан­ ность формулы в известных строчках Ахматовой:

Приближался не календарный- Настоящий Двадцатый Век.

«Настоящий», «не календарный» XX век оконча­тельно вступил в свои права осенью 1914 года.

Смысл той грандиозной психологической пере­мены, которая случилась с человечеством на этом историческом рубеже, вкратце может быть определен двумя словами: конец вечности.

Вечности не стало. Она рухнула, разлетелась вдре­ безги, перестала существовать. Отныне единственной реальностью, единственным смыслом, единственной правдой бытия стала та внешняя жизнь, которая совер­ шается только на земле, «в которую закапывают мертвых».

Ощущение непрочности, возникшее в результате краха веры в разум истории, усугубилось тем, что примерно в это же время резко изменились тради­ционные представления человечества о себе и своем месте во Вселенной.

«Почти безраздельно господствовавшая с конца XVII до конца XIX века ньютоновская физика,- гово­рит по этому поводу Н. Винер,- описывала Вселенную, где все происходит в точном соответствии с закона­ми: она описывала компактную, прочно устроенную Вселенную, где все будущее строго зависело от всего прошедшего... Теперь эта точка зрения не является больше господствующей в физике...»

Может показаться, что вера в конечный смысл исторического процесса, равно как и вера в компакт­ ную, прочно устроенную Вселенную, имеет значение лишь для избранных натур, для «интеллектуалов», а большинству человечества нет решительно никакого дела ни до Истории, ни до Вселенной.
Однако речь ведь идет не о теориях, а о само­ чувствии человека в мире, об инстинктивном чувстве прочности бытия, чувстве уверенности в будущем дне, которое было органически свойственно нашим отцам и дедам.

Подобно Толстому, который понял, что нельзя очиститься в одиночку, что это есть «величайшая нечистота», Мандельштам не хотел один обладать истиной: «Если народ вне истины, пусть лучше я буду не с истиной, а с народом».

Это чувство слитности со страной, с ее многомил­лионным народом было таким мощным, таким все­ поглощающим («сильнее и чище нельзя причас­титься!»-говорил Маяковский), что оно незаметно перевернуло, поставило с ног на голову все пред­ставления Мандельштама об истине, всю его Все­ленную:


Моя страна со мною говорила,
Мирволила, журила, не прочла,
Но возмужавшего меня, как очевидца, Заметила и вдруг, как чечевица, Адмиралтейским лучиком зажгла...



.
.