Неужели никто не рассердится?

Если бы его мысли стали видимыми, то всем, кто посмотрел бы на него, пришлось закрывать глаза ладошкой, такими яркими и ослепительными они были.

Следом за злостью его боль выскользнула из головы и за спиной у белки пробиралась к двери. Выглядела она бледной и угрюмой. В дверях она ещё раз вопросительно взглянула на муравья, но тот почти незаметно покачал головой.

После того, как он ещё десять раз наступил белке на ноги, и она ни разу не рассердилась, слон потихоньку начал чувствовать себя счастливым.

Когда змея шипела и грубила им, говоря, какие они гадкие, звери кивали:
— Да, змея, ты права, мы гадкие звери.
—Нет! — в бешенстве вопила змея. — Вы не гадкие!
— Нет, не гадкие, — соглашались они.
— Да! — визжала змея.
— Да.
— Нет!
Такие вот странные беседы вели зверино змеей.

Не злиться казалось ей странным и опасным. «Все что угодно, только не это»,— часто думала она, от злости кусая собственный язык.
Звери ее знали и не боялись. Честно говоря, они даже любили ее злость, которая всегда была разной, и им было страшно подумать, что в один прекрасный день змея перестанет злиться.

Если кто-нибудь приходил ее навестить, она так злилась, что гости спешили поскорее исчезнуть, а если никто не приходил, она злилась, что никто не пришёл.

Ещё муравей считал, что злость вполне можно съесть.
— Съесть? — переспросила жаба.
— Да, — сказал муравей, — так тоже можно. Только если ее быстренько проглотить, потому что у неё вряд ли приятный вкус.
— Да уж, — согласилась жаба.

Звери смотрели друг на друга и морщили лбы. Никто из них не знал, что же это такое — по-настоящему рассердиться. Может, это что-то другое, совсем не похожее на обычную злость? Может, это больше похоже на радость? «Очень может быть», — подумали они.

Все звери кричали «Ай!» и злились, а лягушонок даже шипел от ярости. Но каждый раз жаба говорила: «Нет, это не злость», — или: «Ну, если это называется злостью...» — или: «Настоящая злость совсем не такая».
Под вечер она остановилась на поляне посреди леса, топнула пару раз ногой, налилась красной краской, взмахнула руками и крикнула:
— Что, неужели никто не сердится?
Отовсюду раздавались сердитые крики и жалобные стоны.
— Ну, нет так нет, — сказала жаба. — Значит, никто.

Уже почти наступил вечер, когда ёжик наконец пришёл к выводу, что он, возможно, никогда не станет злым. «Какой кошмар», — подумал он.
И тут ему в голову пришла одна идея. «А знаете что? — подумал он. — Если я это напишу, то и стану таким. Потому что, когда я пишу «я доволен», то я ведь доволен. А иначе с чего мне это писать? И если я пишу в конце письма «ёжик», то это потому, что ёжик — это я. — Он кивнул. — Я всегда — то, что я пишу».