Тропик любви

Генри Миллер — это я. И не то чтобы это обстоятельство внезапно обнаружилось однажды утром после беспокойного сна, и не то чтобы гавальда блажь такая на меня напала с мегаломанским колоритом — не то, и никаких прав нажимать на волшебную лайвлибовскую кнопку «я — автор этой книги» у меня по-прежнему не появилось — хоть руки всякий раз и чешутся, и не потому чешутся, что готова подписаться под каждым словом этих или каких-либо ещё авгурских проповедей в дневнике наблюдения за живой природой с аллегорически-лирическими отступлениями в мистический материализм и перерывом на шардоне, шахматы и Шостаковича— пфф, мимо — а просто интересно чё будет, если? А ничё, выясняется: в случае с Миллером система непреклонна — я ни в какую не могу им быть, а вот «представлять интересы автора» - на здоровье. И уж, наверное, не потому, что необходимо работать в «космодемонической компании» (а кто не?) или, что несколько сложнее, доказывать «энергетическое соавторство» с американской пианисткой, c еврейской танцовщицей, c приторно-сладкой эксгибиционисткой Анаис Анаис, всего один флакон которой гарантирует превратить и без того прекрасную жизнь в волшебную сказку и весёлый карнавал, со студенткой филфака сильно помладше, с художницей-алкоголичкой вообще маленький жесть, японской певицей и действующей моделью Венеры на удалёнке. И не потому, что нужна справка из вен. диспансера о «бесконечно текущем триппере» или респектабельный дом-музей на калифорнийском побережье, по которому скользят на войлочных тапках навсегда безутешные мамкины адепты культа анархии и секса — завидуйте, сёрферы! - или, на худой конец, Ларри Даррелл в друзьях (done!). Потому что мне не 66 что ли, не 88 и даже 69 сегодня не светит? Ну не потому же, что я чорный?? Because fuck you, thats why!

Представлять интересы Миллера мне совсем не хочется, спасибо за предложение. Есть в этом что-то процедуральное, дьявольски адвокатское. Да и известное дело, какие там интересы, я тоже люблю всё, что течёт (и сознательно промахиваюсь кавычками): «реки, сточную канаву, лаву, сперму, кровь, желчь, слова, фразы», я тоже люблю бесконечные списки вытекающих через шлюзы двоеточий, через пороги запятых, омуты точек, водовороты смыслов, мимо укоренившихся мифологем и окаменевших канонов - одно за другим, наперегонки - слов, поток которых не вымывает всё лишнее, оставляя лишь невесомую золотую взвесь, а норовит прихватить с собой ещё полусгнившие коряги, пивные банки, рыбака и рыбку, владычицу морскую, грязное бельё, долги по ипотеке, «неистовство пророков, непристойность, в которой торжествует экстаз, мудрость фанатика», русалочьи песни, плодородный ил. Слов, которые вовсе не предназначены, чтобы их высказывали по существу дела и от того приобретающих притягательно живое измерение и естественный блеск среди прочих полумёртвых слов, потерявших значение и предназначение, беззвучно хватающих воздух на берегу. Слов самых личных и универсальных, тех банальностей, которые и вслух-то постесняешься произносить, самых важных, простых и глупых. Мы, Генри Миллер, любим «рукописи, которые текут, независимо от их содержания — священного, эзотерического, извращенного, многообразного или одностороннего». Людей без Главной Цели, без Великого Кормчего гения в голове, без навигатора, вещающего чётким голосом моральных авторитетов, — их этим потоком сносит ощутимо. Ну и прекрасно. Станем же плыть, разбрасывая брызги, фонтанируя как moby dick и crazy cock – вот это и будет литература. По тропикам рака и козерога, под крышами Парижа, подальше от аэрокондиционированного кошмара, плексус как плеск, сексус как секс и siх feet under the keel. Достаточно. Приплыли. Тихая гавань — Биг-Сур, а вокруг тишина, «только море, небо и тюлени».

В тощий литературный год сплошных незапланированных и неуместных перечитываний самых знаковых для меня авторов (будто бы я в здравом уме и трезвой памяти и пора бы уже к концу сезона составить завещание в назидание народам древности) вновь становиться Миллером я и вовсе не собиралась. А тем более читать про сознательно нечищенные нечитанные апельсины Босха. Рано. Или поздно. Потоком не донесло, то есть пронесло мимо, когда моя сага называлась «Ан-Губа и ранет Пионерка»(по топониму моего псковского убежища и сорту единственных успешно вызревающих там плодов «тысячелетнего царства» - вообще название очень удачное для пародирования). Ан нет. Приплыли. Миллер, для которого литература не путь избранных, не таинственная страсть или великое служение грозному и ревнивому божеству, а естественный и и в известном смысле побочный продукт жизнедеятельности, с естественным же неофитским восторгом воспевает нехитрые радости дауншифтинга, привыкает к состоянию блаженного покоя, играет в писателя-деревенщика, корчует сумах, всячески толстовствует в провинции у моря, живет как лилия полевая, а мир, «потерявший всякое представление о подлинных ценностях» при этом ничего, не рухнул, улыбается криво в зеркало вечности. И я могла бы, конечно, сказать, мол, не читайте этого Миллера, если прежде никакого Миллера не читали, или если без восторга относитесь к дедушкиным неторопливым и путаным рассказам про то, как дедушка был ого-го, без причины и следствия переходящими в дедушкины байки про соседей по даче, жопу соседки и дедушкины поучения по части блаженства бесконечной жизни на фоне бесконечных неврозов. Но кто я такая? Читайте лучше Миллера. Дальше — Нексус. Плывём.

В моей копилке прочитанного имеется не самый известный роман Миллера, с его скандальными произведениями я не знакома. Уж не знаю что подвигло меня добавить в виш-лист его мемуары, наверное, привлекла красивая обложка:) Я, кстати, не знала, что на ней изображена картина того самого Иеронима Босха. Я и так и этак рассматривала эти апельсины на экране монитора, но так и не увидела, что они "до галлюцинации реальны" и "источают эту волшебную, постоянно ускользающую от нас реальность, которая есть самая суть жизни", как написал о них Миллер. Только художник способен написать такое! Правда, Миллер признался, что пишет плохо. Но мне все равно захотелось посмотреть на его акварели. Должна отметить, что автор очень виртуозно владеет пером, у него несомненный дар рассказчика, несмотря на то, что я ничего не знала о жизни Миллера и о его окружении, страницы переворачивались с неиссякаемым интересом. Книга эта совсем не открыла мне причин, по которым автор обладал скандальной репутацией. Могу предположить, что этому могли поспособствовать его браки с женщинами много младше себя, ну, и книги, конечно. Хотя, тот же "Тропик рака" написан позже. Повторюсь: в этих мемуарах нет ни слова о личных предпочтениях и каких-либо наклонностях. Автор, наоборот, описывая сексуальные рисунки гостившего у него Морикана, признавался, что испытал потрясение и отвращение когда увидел что на них изображено. Вполне возможно, что этот, очевидно, не совсем нормальный человек по-своему вдохновил Миллера, уж очень подробно он описывает период когда Морикан жил в его доме в Биг-Суре. Читалась эта третья часть взапой, между прочим. В первой я порой не могла понять о чем и о ком читаю: "кто все эти люди?", спрашивала я себя и недоумевала почему Миллер подробно и в красках описывает свои будни. Уже в финале я поняла причину - таким образом автор решил поговорить со своими читателями, на письма которых он физически не мог отвечать, несмотря на то, что очень любил писать. Никогда не встречала чтобы писатель описывал как на него находит вдохновение и что он при этом чувствует. Миллер признался, что слышит некий внутренний голос, который буквально диктует ему текст. Мне сложно представить подобное, эх, не быть мне великим писателем!:)

Я принялся умолять Музу не заставлять меня писать все те «грязные» слова, все те скандальные, скабрезные строки, объясняя ей, что скоро, подобно Марко Поло, Сервантесу, Беньяну мне придется писать свои книги в тюрьме или у подножия виселицы...
Надобно иметь смелость, чтобы признать своею драгоценность, что тебе преподнесли на блюдечке.

Этот фрагмент относится не к благостно-гармоничному периоду жизни на Биг Суре, он приоткрывает дверь в творческую мастерскую Генри Миллера периода работы над прославившей писателя Парижской трилогией ("Тропик Рака", "Черная весна", "Тропик Козерога") - скандальной, эпатажной, эксгибицонистской.  Тех книг, за которые я опасалась браться. Н-ну, потому что  говорение матом о непристойностях не нахожу привлекательным, даже голосом великого мастера.

Так или иначе, он имел смелость принять то, что Муза преподнесла на блюдечке,  мир распростерся у его ног, а слава раскрыла ласковые объятия, что не означало решения всех финансовых проблем, но на домик в калифорнийском Биг Суре, где можно было поселиться в уединении, дабы на лоне природы размышлять о тщете сущего и всякое такое - в общем, хватило.

Про уединение, главным образом, фигура речи, потому что жизнь с детьми и  женой, тридцатью годами моложе себя, его изначально не предполагала, а бешеная популярность, которую эта местность снискала, благодаря решению Миллера поселиться в ней, не оставила надежд на тихую рустикальную жизнь. Двадцатый век явил не единственный пример сонного местечка, которое становится колонией интеллектуалов, когда дает приют властителю дум. Франсуаза Саган привлечет толпы в деревню Авалон Сюр Мер, а на Кейп Код, вслед за Куртом Воннегутом, устремятся все, кто есть кто-то.

Но здесь и сейчас у нас "Биг Сур и апельсины Иеронима Босха".  Гений разрывается между желанием творить нетленку и необходимостью поддерживать реноме, принимая толпы посетителей и отвечая на тонны писем со всех концов света. Между поздней нежностью к дочери и разочарованием в молодой жене, которая откровенно подбешивает.  Между прекрасной зрелостью своего таланта и окончательно переставшей посещать Музой.

Едва ли не с большим интересом, чем к писательству, рисует свои акварели, опровергающие тезис о талантливом человеке, непременно талантливом во всем. Отбивается от фриков, то и дело являющихся под слоганом "я к вам пришел навеки поселиться", и пишет эту замечательную штуку, с жанром которой затрудняюсь определиться: мемуары, автобиография, эссе, философский трактат?  Отовсюду понемногу.

Книга достаточно четко структурирована делением на три части. Первая "Апельсины тысячелетнего царства" - это такая декларация близости к природе и прекрасной свободы вырваться из лабиринта крысиных бегов за успехом, которую выбирает в наше время мыслящий человек. Хотя бы даже для достижения пришлось смириться с отсутствием многих материальных благ, без которых современник автора из золотого миллиарда не мыслил своей жизни:  большой комфортабельный дом, машина последней модели, престижный досуг.

Вторая, разбитая на главы "Покой и уединение: попурри" совершенно очаровательна. О коллегах по писательскому цеху, менее талантливых, а чаще - менее удачливых, чем автор, чьи имена были бы сегодня забыты совсем, когда бы не упоминание в этом опусе.  О сбежавшей жене и о детях, которым некоторое время пытается стать идеальным отцом, но вынужден признать, что совместить родительство с творчеством не под силу даже ему. О святой женщине Джин Уортон, и эта глава не просто хороша, она эталонна, она заставила меня влюбиться в Миллера. Воспоминания о написании тех самых скандальных книг: как все тогда происходило, о диктовавшем голосе, который не давал поесть или сходить в сортир. О дарах от почитателей.

"Потерянный рай", третья часть, взявшая едва ли не половину от общего объема книги, она совсем не моя.  Подробное и страшно обиженное описание знакомства с французом астрологом Конрадом Мориканом, в чьей судьбе писатель принимал деятельное  участие, перевез из Франции в Калифорнию, поселив в своем доме, а в ответ на добро получил капризы и черную неблагодарность. Приходя к выводу, что все на свете астрологи таковы, а древнейшая из наук аццкий сотонизм. Нет, дорогой Гений, все не так, астрология наука прогнозирования тупиков на ранней стадии прохождения, а среди астрологов встречаются бескорыстные, благородные и по-настоящему великие люди. Может вам просто не стоило связываться именно с этим человеком?

  Как бы то ни было, книга прекрасна, а Генри Миллер отныне реабилитирован в моих глазах. Что и требовалось доказать. 

Меня накрыло летнее дежавю. После возвращения в США из пылающей войной Европы писатель с семьёй поселился в Биг-Суре, штат Калифорния. Шумную жизнь мегаполисов Миллер поменял на затворничество с активной перепиской и встречами с неугомонными поклонниками и разным бродяжьим творческим людом. Долгопрогулочникам это ничего не напоминает? Через 30 лет точно так же от возможных арестов и суеты жизни на Ферму сбежит Кен Кизи, и точно так же его будут донимать наглые бродяги, друзья и переписка. Мне даже показалось, что в сборнике "Когда явились ангелы" Кизи упоминал встречи с Миллером, но нет, поиск по тексту не выдал запрошенной фамилии.
Миллер не делит свою книгу на рассказы, а просто перескакивает с темы на тему, философскими размышлениями
перемежая описания встреч с приезжими и случаи взаимопомощи соседей. Только третья часть более менее цельная. Искренне не понимаю, зачем писатель вызвал из Европы явно больного на голову швейцарца Морикана и зачем так долго и бесцельно держал его у себя. Сперва списывала на лёгкость нравов, но автор не раз упоминает чесотку своего гостя, и вообще, чувств там не предвиделось. (Баба Вика подтверждает традиционность в выборе партнёрш эпатажного в молодости писателя). Короче, мотивы мне не ясны, но впечатление от всей третьей части осталось угнетающее, (после раскрытия некоторых пороков Морикана отчётливо повеяло духом Ставрогина). Понадеюсь, что Миллер не выдернул эпизод из романа Достоевского, на которого тот самый Морикан составлял гороскоп, показав себя никудышным астрологом, на полтора месяца промахнувшись с датой рождения Ф.М. (11 ноября далеко не козероги).
Жизнь в Биг-Суре однообразна. Рассказ о ней можно было бы свести к эпилогу с советами начинающим писателям и паре восторженных ахов о соседях из первой или второй частей. По сути, эпизоды повторяются, меняя только имена и детали, а эмоции крутятся одинаковые. Миллер до щенячьих визгов восхищён взаимопомощью одарённых практичной сметкой немногих американцев, дружелюбием мексиканских эмигрантов, деловой хваткой эмигрантов-евреев. Короче, он восхищён всем тем, что окружало меня примерно до середины 2000-х годов, а писатель уже в начале 1950-х удивляется тому, что я бы посчитала привычным для деревенской жизни в суровых условиях. Слегка оторопела от восторгов Миллера.
С добыванием плодов земли своим трудом Кизи справлялся лучше. Фермерство у него как-никак спорилось, а Миллер слегка освоил вскапывание грядок и не описывал свои дальнейшие успехи или неудачи в огородничестве. Видимо, такой поток благотворительности в письмах Кизи не светил, вот он и крутился. Миллер же пишет, что ему присылали буквально всё нужное, правда, деньги текли нерегулярно и тоненькой струйкой, но что взять с непостоянных фанатов... С крепким тылом Кизи тоже повезло больше. О разводах он не писал, а Миллер прошёл не через один разрыв брака и не слишком успешно попробовал воспитывать маленьких детей в одиночку. Кизи больше пофигист, если бы ему пришлось описывать догляд за малышами, думаю, он бы превратил скорбное несчастье неумения в насмешливый над собой эпизод. Миллеру не хватало отстранённости от бед прошлого.
От однообразия Биг-Сура быстро устала. Переключаемость в сборнике Кизи с жизни на ферме на путешествия в Египет, Китай и другие впечатления за пределами своих угодий доставляли больше эстетического удовольствия. Парижский период Миллер уже описал в трилогии тропиков, так что пришлось обойтись тем, что дают, и недолго поскучать.
В прологе и эпилоге Миллер благодарит своего секретаря Эмиля Уайта, тоже, как и немногие американцы, наделённого работоспособностью, неравнодушием и талантом учиться новым ремёслам. Уайт сколотил для Миллера тележку для почты, написал путеводитель по Биг-Суру и построил хижину для паломников. Мягко скажем, Миллер немного рукожоп. К слову, подобная отдельная хижина для заезжих хиппи и шумных байкеров была и у Кизи. Ему, как и Миллеру, тоже приходилось иногда вправлять иным словоблудам мозги, грубо отсылать наглых и нудных бездельников , наставлять юных беглянок на путь возвращения к цивилизации. Не раз экзальтированные и любопытные коллекционеры встреч со знаменитостями отвлекали обоих писателей от хозяйственных дел, и очень удивлялись, почему это за подобными небожителями нет нянек-домработниц?.. Между книгами прошло 30 лет, а ничего не изменилось, правда, кажется, Кизи крупно на деньги не попадал (или я уже забыла).
От чего я действительно устала, так это от подробных примечаний переводчика о каждой упомянутой Миллером персоне. Кроме дат жизни и профессий сведения, где родились, учились, какие картины написали и прочее. Мне многое казалось избыточным и отвлекало от рассказа автора. Не знаю, как в других романах, а здесь Миллер любит обстреливать читателя из обоймы однородных членов предложения. Тяжко было выслушивать тонны примечаний, пока предложение ещё не закончилось, если в этом разнесчастном предложении встречалось подряд 6-8 однородных имён собственных. Не всегда энциклопедизм к месту.
Начитавшись рецензий ДП 2014 и другого года, (не уточнила), когда в заданиях была вторая трилогия Миллера, я припечатала автора в мысленный чёрный список. Однако, оказалось, не так страшен Миллер, как его расписывают. Или может после пятидесяти он постарел и остепенился, стал сильно переживать за детей, закрепился корнями за американскую почву, так сказать... Но вторая трилогия была опубликована позже, и лирический герой снова неистов. Короче, Миллер из Биг-Сура показался мне очень спокойным и почти медитативно настроенным на наблюдение за окружающими. Не уверена, возьмусь ли когда-нибудь за трилогии, но мысленный чёрный список заколебался.

До недавней поры я вовсе не собиралась знакомиться с этим именитым автором, который будоражит умы и сердца читателей уже не одно десятилетие. А сколько еще поколений впереди, которые будут им зачитываться или неистово его не понимать и ругать. Как ни странно к знакомству с этим замечательным человеком меня привел роман Горькие лимоны, а именно его дружба с автором сего творения - Л. Даррелом. В данном романе, который является увлекательной и притягательной путевой прозой, Г. Миллер едет именно в гости к уже полюбившемуся мне Л. Дареллу и открывает для себя колыбель европейской цивилизации. Главный герой здесь отнюдь не Генри Миллер. И даже не Л. Дарелл. И даже не Георгос Кацимбалис (греческий литератор и издатель) в честь которого названо это творение. А ее величество Греция, с ее неисчерпаемым и богатым культурным наследием, которое заряжает своей энергетикой и позволяет обрести точку равновесия и гармонию с самим собой.

Это небольшая по формату вещь - искренняя и яркая ода этой уникальной стране. Это настоящий восторг и радость от прикосновения к красоте и ее нерушимости. Это путешествия сквозь глубину веков и внутрь себя. Это настоящая гармония и единение с природой. Это то место, где Г. Миллер быть поистине счастлив, ощущая это и осознавая. А с каким непередаваемым восторгом он пишет о греках. Об их открытости, отзывчивости, жизнерадостности, беспечности и умении жить и радоваться каждому мгновению. Он с таким восхищением пишет о своих друзьях, которые все как на подбор были уникальные личности. Он поет. Это такая лиричная и красивая путевая проза, что просто зачитываешься и искреннее радуешься за автора, который смог испытать всю гамму чувств от увиденного. И вместе с тем в воздухе во всем мире витает напряжение и страх. Преддверие войны. Все страны на грани. Поэтому волей-неволей, но эта болезненная тема тут и там фигурирует в этих автобиографических заметках. Это такой сплав из впечатлений от увиденного и вкраплений на тему мира, цивилизации, космоса вообще и внутри каждого из нас. Он рассуждает о нашей псевдоцивилизации; о тех демонах, которые вселяются в человека и заставляют пожирать ближнего своего; о человеческой жестокости и чёрствости; он очень яро нападает на потребительский мир и ненавидит своих соотечественников, которые преуспели в этом; порой он очень жестко и не стесняясь выражает свое мнение об этом бренном мире и о том куда мы движемся широкими шагами; о скоротечности времени; о мире, внутри каждого из нас (ведь от этого мира зависит и всеобщий МИР). Его мысли и рассуждения настолько созвучны моим и близки, что, после погружения в некоторые абзацы, мне становилось не по себе. Я даже не ожидала, что Генри Миллер и его путевая проза станет частью меня. Это непередаваемые ощущения.

Как итог - это полный улет. Это космос. Генри Миллер -аморальный человек!? В очередной раз убедилась, что нужно составлять свое мнение, никого не слушая. Человек, который так описывает руины и природу. Человек, который так восхитительно пишет и рассказывает о своих друзьях и целом народе. Человек, который так яро изобличает пороки человеческого стада. Человек, который смотрит вглубь веков. Человек, который вечно в поисках космоса внутри себя. Такой человек просто не может быть аморальным.
И да. Теперь я знаю куда мне податься в поисках гармонии и к каким руинам прикоснуться. Спасибо Г. Миллеру и его потрясающей робинзонаде.

"Здесь (в Биг-Суре) я зажил по-настоящему. Если мне и не удалось найти тут «мир и покой», которые я надеялся найти, я, несомненно, нашел нечто иное, что более чем вознаградило меня за разочарование. Повторю еще раз, я, можно сказать, нашел то, что хотел найти, испытал то, что хотел испытать".

Биг-Сюр (англ. Big Sur) - малонаселенный район побережья центральной Калифорнии, где горный хребет Санта-Люсия резко повышается от побережья Тихого океана. (Википедия)

Вот так. Оказывается, вовсе не детство и молодость, проведенные на улицах Нью-Йорка, и не десять неистовых лет в Париже стали главными в жизни Генри Миллера, но то время (с 1944 по 1962 гг.), что он провел в уединении (частью с семьей, частью без нее) в малоизвестном месте на побережье Тихого океана, среди холмов, скал, серных источников и девственных лесов Биг-Сура.

Читаешь эту книгу и не устаешь удивляться ясности видения Миллера, полету его мысли, силе пера, вне зависимости от того, что он описывает: первозданную природу окрестностей, соседей - тоже писателей, художников и "мечтателей несбыточного", а то и просто местных работяг, - трогательные отношения со своими и соседскими детьми, бытовые неурядицы, собственные финансовые трудности, перипетии переписки с друзьями и почитателями, воспоминания о прошлых днях, труды дней сегодняшних... Как бы Миллер ни говорил обо всем этом, с юмором ли, с горечью ли, он всегда предельно честен, предельно откровенен с читателем, потому что не ждет от него ни похвалы, ни порицания - ибо свободен от потребности в том или другом.

Чистая, незамутненная интеллектуальными изысками философия, умение видеть суть вещей и собственную суть, которое дается путем долгого самопознания ценой внутренней отъединенности и отказа быть кем-либо, кроме как самим собой, - всё в этой книге. Охотники до пикантных сцен не найдут в ней ничего, ибо не для того и не для них она писалась. Это книга-утверждение, книга-ответ на те вопросы, которые остаются у читателей после чтения романов Миллера, книга идей настолько простых, что являют собой живой намек на истину, которая открывается единицам и не может быть передана словами, но доступна только в неподдельном ощущении, в настоящем опыте.

Реальность или, если хотите, истина, открывается только избранному - тому, кто пожелал им стать. Как Генри Миллер. Как Иероним Босх с его апельсинами.

В Грецию Генри Миллер поехал по приглашению Лоренса Даррела и очень быстро подружился с такими известными деятелями греческой культуры как Георгос Сефериадис и Георгос Кацимбалис. В их компании прошла большая часть его путешествия по Греции. Именно Кацимбалиса Миллер называет колоссом Маруссийским, он восторгается этим человеком, его величием и незаурядностью. Кацимбалису посвящены многие страницы книги, но он все же не является ее главным героем. Название романа, это скорее дань уважения этому человеку.

Для всех греков без исключения характерна такая черта – они уже при первом знакомстве распахивают перед тобой все двери и окна своего сердца. Грек не только не откажет в помощи, он просто горит желанием помочь, это его естественное состояние. Это душевное качество греков глубоко потрясло Генри Миллера, живя во многих странах он нигде не встречал ничего подобного. Во время своего путешествия Миллер знакомился с самыми разными людьми и между ними очень быстро складывались отношения давних друзей. Когда читаешь книгу, действительно создается ощущение, что греки – одна большая семья.

Книга Генри Миллера- очень необычный путевой дневник. Он не изучает Грецию, он как пересушенная губка впитывает ее. В этом процессе участвуют все основные органы чувств и еще какое-то особое пространственно-временное чувство, свойственное только Генри Миллеру. Он способен одновременно видеть Грецию в прошлом, настоящем и будущем, в каждом нищем бедняке он в то же время видит греческого бога. Поток мыслей и поток чувств постоянно сменяют друг друга и сложно сказать, чего тут больше. Очень интересным человеком оказался для меня Генри Миллер.

"Второе открытие Америки" - так назвал Генри Миллер свое возвращение в эту страну. И не очень-то он ее жаловал, если бы не Биг-Сур.
Когда писатель попал в свой рай, то признался цитатой из романа Лилиан Росс: «Впервые в жизни я почувствовал себя уютно в мире, в котором родился». Большая часть книги отведена воспеванию красот этого края: "Это место, где сходятся крайности, где человек всегда ощущает погоду, пространство, величие и выразительную тишину" А уж если чего и боится, то прогресса, который может захлестнуть это удивительное открытие той дрянью, которую неминуемо несет с собой.
"Возможно, прежде, чем он затопит нас, наступит тысячелетнее царство!"
Не знаю, как правильно назвать "Биг-Сур и апельсины Иеронима Босха" - cам Миллер называет свой роман "попурри" - здесь и жизнеописания, и воспоминания, и философствования, и зарисовки отдельных личностей. В повествовании нет строгой хронологической последовательности, оно состоит из частей, в которых автор рассматривает определенную тему: воспитание детей, деньги, подарки, почта в целом и письма в частности, безо всякой строгой привязанности к прошлому или настоящему. Под этой обложкой автор собрал то, что близко его сердцу... Это и философский роман, и автобиографичный, а еще в нем очень много замечательных людей. И тех, которые встречались на пути Миллера в прошлом, и тех, которые прошли через Партингтон-Ридж - не меньше сотни художников, писателей, танцоров, скульпторов и музыкантов... Автор не раз повторяет, что община Биг-Сура может похвастаться таким множеством бывалых путешественников, которое вряд ли где еще можно встретить, и эти люди не только талантливы, но и способны, изобретательны, самостоятельны...
Фамилии писателей, поэтов так и пестрят на страницах книги: Лилиан Росс, Норман Майни, Уолкер Уинслоу, Джейк Кении, Эрик Баркер, Хью О'Нилли... Миллера восхищало то, что они могли работать плотниками, водопроводчиками, каменщиками, выращивать овощи, разводить скот... О ком бы ни шла речь, для всех находилось доброе слово автора, а перед читателем они вырисовывались яркими, интересными, неординарными личностями. Генри Миллер - большой мастер психологического портрета.
Читала с большим удовольствием, несмотря на то, что некоторые мысли повторялись неоднократно, а отдельные части текста казались затянутыми. Особенно утомилась от Морикана, но такого зануду и нытика вряд ли еще отыщешь.
Свой эпилог Генри Миллер начинает словами Миларепы, тибетского святого: «Это было написано; и это должно было быть написано. И вот куда это завело». Достойные слова.

Биг-Сур

Википедия сообщает, что Биг-Сур это "малонаселенный район побережья центральной Калифорнии, где горный хребет Санта-Лусия резко повышается от побережья Тихого океана". Даже описание вдохновляет. А я ведь еще и фотографии посмотрела.

Довелось мне как-то прожить 8 дней на "малонаселенном побережье". Где именно - уточнять не стану. Сейчас это может вызвать напряжение, а хочется ведь о хорошем.

Те восемь дней были одними из лучших в моей жизни. Выходя из дома, я сразу же попадала на пляж. В радиусе нескольких километров всего пара-тройка построек. Чайки, которых ничто не пугает. Несколько странные люди: парочка нудистов, группа кришнаитов, играющих по вечерам на саксофонах...

Никакого телевизора, интернета, газет. Я еще и умудрилась утопить в море телефон. В первый же день. Короче говоря, тишина и красота.

Потому я прекрасно понимаю тех, кто стремится к уединению в подобных местах. Кстати, стоит сказать, что Биг-Сур вдохновлял многих. В том числе и таких американских писателей как Ричард Бротиган и Джек Керуак. Уж с местом, которое может освобождать, Биг-Сур у них точно ассоциировался.

Я знаю, где находится мой, личный Биг-Сур, поэтому то, что описал Генри Миллер, мне удалось воспринять не просто как красивое место, а как то место, куда приезжают не для того, чтоб найти себя, а чтоб себя не искать.

Апельсины

Люди нередко пытаются зацепиться за жизнь, бросая якорь - формулируя для себя смысл этой самой жизни. Будучи подростком, я считала, что смысл может быть в самом поиске смысла. И, надо сказать, тут же у меня возникала мысль, что смысл этот может заключаться в любой, казалось бы, ерунде. Например, в поедании апельсинов. Процесс и результат подавались в паре, но тогда это меня не смущало.
И словосочетание "поесть апельсинов" приобретало новый смысл.

Иероним Босх

Когда я училась в 8 классе, у меня был такой предмет "Изобразительное искусство". 3, 5 года мы там рисовали всякую всячину, а в последние две четверти у нас был период защиты теоретических проектов (можно это считать рефератами). Я долго выбирала, про какого художника собирать информацию. Мне хотелось про Босха. Однако, с демонстрацией репродукций у меня тогда не сложилось (это были времена без домашнего интернета и мобильных телефонов у обычных людей), потому мне пришлось отказаться от этой идеи. Но Босх мне запомнился. Восхищало обилие деталей, от которых тебя уносило на изнанку этого мира.

Кстати, учительница рисования была женщиной нервной и одного мальчика обещала "размазать кровавыми соплями по стене". Вот это была лицевая сторона этого мира. :yogi:

"Биг-Сур и апельсины Иеронима Босха"

Эта книга совершенно не напомнит вам "Тропик Рака" и подобные книги, прославившие Генри Миллера. Здесь нет не только обилия эротического и физиологического, но также вы тут не обнаружите мечущегося Миллера, Миллера голодного, Миллера, находящегося в поиске и рыщущего по всем закоулкам мироздания.

На первый взгляд будет казаться, что перед вами размеренное повествование и что автор - человек, умудренный опытом, нашедший покой и достигший просветления. Он спокоен, сыплет фразами, достойными восточных мудрецов и пребывает в гармонии с собой.

Но чем дальше вы будете пробираться вглубь повествования, тем сильнее вы будете слышать гул внутреннего напряжения Миллера. И потом вы поймёте, что вы встретили не человека, который доволен жизнью, а человека, который научился делать вид, что он ею доволен.

Мягкая, убаюкивающая книга. Но постоянно чувствуешь, что в повествовании есть второе дно. И под конец тебе этим дном дают по голове - оно оказывается потолком. Выше него не прыгнуть и не улететь. Это не книга полета, это книга смирения.

Но не только это, конечно. Продолжим.

Время от времени позволяю себе роскошь помечтать, что когда-нибудь брошу все это. Ничего не буду делать. Буду просто жить.

Впрочем, что значит — просто жить? Жить не созидая, жить лишь в воображении... разве это жизнь? Нет, не жизнь, я это знаю. Я еще не достиг такой стадии самоотречения. Меня еще слишком многое влечет, мне слишком много хочется, слишком велика во мне потребность общения с миром.

А между Сциллой и Харибдой личного и профессионального находится Биг-Сур. Настолько ли это "малонаселенный район побережья", чтоб смочь вместить все твои Я? Возможно, в таких местах они умудряются сосуществовать. Или же, концентрируясь на солнце, горах и водной поверхности, удается отвлечься от созерцания самого себя и заглушить диссонирующую многоликость.

Книгу стоит прочитать, если вы - начинающий писатель (Миллер вас вдохновит и внушит, что стоит не бояться бунтовать), если вы никуда не торопитесь и хотите пообщаться обо всём и ни о чем с неглупым собеседником.

Книгу не стоит читать, если вы хотите взбодриться, ищете Генри Миллера времен книги "Тропик Рака" или хотите взять в руки однозначно оптимистичное произведение.

Чарующая вещь и противоречивая как сама жизнь - воспоминания Генри Миллера об обретении Земли обетованной накануне и во время кровавой бойни Второй мировой ("Задача человека — искоренить инстинкт убийства, который вездесущ и многолик. Бесполезно взывать к Богу, как бессмысленно отвечать силой на силу. Всякое сражение — это свадьба, замешенная на крови и страданиях, всякая война — это поражение человеческого духа. Война — только грандиозное проявление в драматической форме показных, фальшивых, мнимых конфликтов, происходящих ежедневно и повсюду даже в так называемое мирное время. Каждый человек посильно способствует продолжению бойни, даже те, кто, казалось бы, стоит в стороне. Все мы, хотим того или нет, вовлечены, все — участники. Земля — наше создание, и мы должны принимать плоды нашего созидания.")

Разочаровавшийся романтик едет в Грецию, которая завораживает его и, похоже, вновь дарит надежду, что возможно род людской не совсем безнадёжен. При ярком, пронзительном, проникающем в самые мрачные тени, греческом солнце это может показаться почти правдой, по крайней мере, в это верится легко и непринужденно - под этим изумительным небом возможно всё.
Но на самом деле, от себя не убежишь - и воспоминания, люди и события из недавнего прошлого (во Франции ли, Америке) вновь и вновь возвращают автора с небес в реальность, которая - РАЗНАЯ. Причем, для этого совсем не нужно ехать в чудесный край, где заснули хмельные олимпийские боги, это есть везде, в любой стране мира, потому что это не вовне - внутри нас, все демоны и ангелы мира навек (пусть и короткий) заключены в тесном пространстве черепной коробки каждого.
Да, "это безумный мир, и стоит взглянуть на него лишь немного беспристрастней, он кажется даже еще безумней, чем обычно", однако, если посмотреть еще раз, чуть внимательнее, или при другом освещении, то вполне возможно уловить все те "вечные мечты, питающие людские души", которые примиряют нас с собой и всем вокруг. Пусть ненадолго, на время путешествия хотя бы. Это мощное топливо, химерное, но...

At that moment I rejoiced that I was free of possessions, free of all·ties, free of fear and envy and malice. I could have passed quietly from one dream to another, owning nothing, regretting nothing, wishing nothing. I was never more certain that life and death are one and that neither can be enjoyed or embraced if the other be absent.

Такова жизнь.