Червь

О: Царство Христово не знает непременности. Ежели что-то «непременно», оно не от Христа. Шлюха непременно останется шлюхой — не по Христу. Мужчина непременно верховодит женщиной — не по Христу. Дети непременно голодают — не по Христу. Человек рожден для непременных страданий — не по Христу. Все непременное не по Христу. То не свет, но могильная тьма, в коей мир наш пребывает за грехи его.
В: Ты что ж, отрицаешь саму суть христианства? Разве Святая Библия не предписывает долг, каковой подлежит непременному исполненью?
О: Писание советует как лучше поступать, не обязывая к тому, чего многие не делают.
В: Непременно ли подчиненье Христу?
О: Мы вольны не подчиняться Ему; Он дает свободный выбор, ежели мы предпочитаем зло, грех и тьму. Непременности нет. Так говорит брат Уордли. Христос всегда обитает в завтра; Он надеется, что, сколь мы ни слепы и грешны сегодня, завтра шелуха отпадет и мы спасемся. Вся Его божественная власть и тайна свидетельствуют, что человек по собственной воле может измениться и милостью Его искупить грехи.

– Отворите ставень и выгляните наружу. Видите ли вы небесный престол, на коем восседает Искупитель одесную своего Отца?
Девушка оглядывается на мистера Бартоломью.
– Вы же знаете, что не вижу, сэр.
– Что же вы видите?
– Ничего. Ночь.
– А в ночи?
Девушка бросает мимолетный взгляд в окно.
– Только звезды. Распогодилось.
– Что лучи наиярчайших звезд, дрожат?
Девушка снова смотрит в окно.
– Дрожат, сэр.
– Знаете ли, отчего?
– Нет, сэр.
– Так я вам растолкую. Они дрожат от смеха, Фанни, они насмехаются над вами. От самого вашего рождения насмехаются. И так до вашего смертного часа. Что вы для них? Раскрашенная тень, не больше. Вы и весь ваш мир. Что им за дело, веруете вы во Христа или нет. Будь вы грешница или святая, потаскуха или герцогиня, мужчина или женщина, молодица или старуха – им все едино. И недосуг им разбирать, рай вас ожидает или ад, блаженство суждено вам или муки, жалует вас фортуна или сокрушает. Участь ваша нимало их не трогает, а на бедственное ваше состояние они взирают так же, как тот, кто наблюдает с высокого холма за идущим в долине сражением, видя в нем всего лишь редкое зрелище. Вы для них ничто. Сказать ли, отчего они вас презирают?
Девушка молчит.
– Оттого, что вы не отвечаете им тем же презрением.
– Как же я могу изъявить презрение звездам?
– А как вы изъявляете презрение мужчине?
Девушка мнется.
– Я отворачиваюсь от него или отвергаю его страсть.
– А если этот мужчина судья; если он, осерчав, велит вас высечь без вины и забить в колодки?
– Я возражу, что ни в чем не провинилась.
– А как он вас слушать не станет, что тогда?
Девушка молчит.
– Тогда, выходит, сидеть вам в колодках?
– Так, сэр.
– Можно ли такого человека почитать за праведного судью?
– Нет.
– Вообразите же, что этакий правосуд не какой-то неведомый мужчина, но вы сами, а колодки сделаны не из железа да дерева, но частью из вашей слепоты, частью из ваших же заблуждений. Тогда как?
– Не знаю, что сказать, сэр. В толк не возьму, что вам от меня надобно.
Мистер Бартоломью поднимается и идет к камину.
– То же, Фанни, что и от много вас превосходящего.

О: Уловить меня хочешь? Знал бы, каково быть женщиной.

В: Я имею жену и двух дочерей, обе летами старше вас. Имею и внучек. И загадку эту — что есть женщина — я уже слыхал и ответ знаю.

О: Какая загадка! Как шлюхой меня имели, так и теперь могут. И так со всякой женщиной.

В: Что? Всякая женщина — шлюха?

О: В этом — да. Что думаем, как верим, вслух выразить не решаемся: засмеют. А всё оттого, что женщины. Объявит мужчина своё понятие о какой-то вещи — и слово его закон, изволь и мы следовать его мнению. Я не про тебя одного, все мужчины так, хоть весь свет обойди.

Те, у кого превалирует левая доля (правши), рациональны, способны к математике, организванны, красноречивы, аккуратны и обычны; во многом благодаря им общество держится на ровном киле. Те, у кого доминирует правая доля, менее желанны мудрому и трезвому богу эволюции, ну разве что в двух столь побочных областях, как искусство и религия, где ценятся мистицизм и алогичность. Они живут, слоняясь по необъятным просторам "сейчас", воспринимая прошлое и будущее как настоящее, тогда как добропорядочные правши эти понятия четко разграничивают и контролируют. От путаников-левшей одни беспокойства и неурядицы.

Инaкомыслие - повсеместный человеческий феномен, но, полaгaю, в Северной Европе и Америке он суть бесценное нaследие aнгличaн. Особенно это кaсaется религии, ибо всякaя новaя верa нaчинaется с рaсколa - откaзa верить в истины, которым всеми способaми - от тотaлитaрной тирaнии до грубого мaнипулировaния культурой и средствaми информaции - зaстaвляют поклоняться влaсть предержaщие. Однaко в сути своей инaкомыслие - вечный биологический мехaнизм эволюции, оно не есть нечто, однокрaтно использовaнное для нужд первобытного обществa, когдa религия былa великой метaфорой, мaтрицей для формовки многого иного, помимо веры. Инaкомыслие потребно всегдa, a в нaшу эпоху - больше, чем когдa либо.

Но если обратиться к более серьезным сторонам жизни «Объединенного общества», мы увидим, что ее пронизывает чувство, от которого уже не так легко отмахнуться. Это отчаянное стремление бежать от безраздельного господства науки и рассудка, от условностей, расхожих истин и общепринятой религии, поставив себе единственную цель, которая способна оправдать отречение от столь могущественных богов социального порядка – создать более человечное общество. Воплотить то, что выражалось словами: «Любви тебе...» Анна Ли и первые шейкеры будто предчувствовали, что когда-нибудь в мире воцарится если не антихрист, то маммона, всеобщая корысть, стяжательство, страсть к наживе, и эта сила станет смертельной угрозой всему человечеству. Мир сегодня не слышит призывов Анны к простоте, благоразумию, самоограничению – он глух, как бедняга Дик. «Общинное» шейкерство прекратило свое существование: для Адама и Евы XX века вера шейкеров оказалась чересчур примитивной, их устав – чересчур суровым.