Подумать только, даже от вида собственной крови мужчине становится дурно! Какие же вы, женщины, чудовища, раз можете спокойно терпеть такое месяц за месяцем. Неудивительно, что потом с ума сходите.

И кажется, именно тогда я вдруг поняла — прежде мне это и в голову не приходило, — как устроен мир: что есть в нем злые Биллы Сайксы и добрые мистеры Иббзы, а также девушки Нэнси, которые могут оказаться с кем-то из них рядом. Как хорошо, подумалось мне, что я с теми, к кому в конце концов прибилась Нэнси. То есть на правильной стороне — там, где леденцы на палочке.

...вся она была белая, как статуя в парке. Казалось, вот-вот засияет.

— Съешьте это за меня, — велела она мне. — Все съешьте. А мне достаточно хлеба с маслом.

По-моему, что для ребенка самое страшное — это оказаться в темноте; даже сейчас я в этом уверена.

Дико говорить чистую правду и видеть, что её принимают за бред.

– А разве книги не долговечны? – спрашивает дядя, привстав в кресле.
– Ну да, пока есть слова. А фотография обходится без слов, ей слова не нужны. Фотография вызовет те же эмоции и у англичанина, и у француза, и у дикаря. Она всех нас переживет и будет волновать даже наших правнуков. Это вещь вне истории.

Фортуна слепа, и невозможно предугадать, куда она повернет.

Мне казалось, я знаю о ней все. И разумеется, я ровно ничего о ней не знала.

Только запомните: вы не верить должны, а изучать.

Роскошная одежда ровно ничего не значит, поскольку судят не по ней, а по человеку, который ее носит.

- Ну-ну, характер, боюсь, не исправился. А мы надеялись, что он от сидения взаперти будет поприятней. Яблоки ведь вылеживаются в ящиках? Да и у телят в загоне мясо помягче становится.

Я и есть книга - для нее: она смотрит на меня беспомощным взглядом, не может прочесть, видит лишь форму, но не понимает текста.

- и что, это приносит деньги?

• достаточно, если писать быстро..

Я пью прохладную воду — она пронзает мне грудь, как обоюдоострый меч.

Это все равно что целовать темноту. Как будто темнота может быть живой, иметь форму, вкус, быть теплой и гладкой.

И мне казалось, что именно это личико, личико умершей девочки, она видит, когда глядит на меня этим своим отрешенным взглядом. При мысли об этом мне порой становилось не по себе, потому что, согласитесь, довольно неприятно, что в тебе любят на самом деле не тебя, а кого-то совсем чужого, незнакомого...

Это белая фарфоровая штуковина [ночной горшок], внутри которой темнеет нечто, в утреннем полумраке я сперва приняла это за клочки волос, а потом разглядела, что это рисунок — огромный глаз с ресницами, а сверху и снизу, полукружьями, такая надпись черными буквами:

Посиди, дружок, подумай, а потом помой меня —
И тогда, что я увидел, будем знать лишь ты да я.

Привет из Уэльса.

Хохочет. Для «Терновника» это звук незнакомый, чуждый, все равно что смеяться в церкви или в тюрьме. А еще она поет. Однажды заговорили о танцах. Она вскакивает, подбирает юбку, чтобы показать мне движение. Потом и меня поднимает, и вертит, и кружит, и, когда она прижимается ко мне, я слышу, как стучит ее сердце – словно она передает его мне и оно становится моим.

Ей пятнадцать, и она проста, как дитя. Она верит, что дядя – добрый. Она и меня считает доброй. Я узнаю в ней себя – какой я была когда-то, но никогда уже не буду снова. За это я ее ненавижу. Стоит ей неловко что-нибудь сделать или замешкаться – я ее бью. Она не исправляется, а делает все еще хуже. И я еще сильнее ее бью. Тогда она плачет. Лицо ее, когда она плачет, становится как у меня тогда. Я бью ее тем сильнее, чем больше нахожу в нас сходства.