Некто Финкельмайер

Феликс Розинер родился в Москве в 1936 году. Окончил Полиграфический институт, учился в консерватории, был на инженерной работе. В начале 60-х годов выступает в печати как поэт. В 70-х годах выпускает беллетризованные биографии композиторов: Э.Грига, С.Прокофьева, литовского художника и композитора Чюрлениса. Художественная проза, пьесы и стихи Ф.Розинера долго оставались неопубликованными. Роман "Некто Финкельмайер" написан в 1975 году. С тех пор он широко распространялся в московском самиздате...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,2

80 оценок

5
45%
4
41%
3
11%
2
1%
1
1%

Ваша оценка

Прочитали 83Хотят прочитать 87

Рецензии

FemaleCrocodile
30 сентября 2019
Ниоткуда с любовью
«Бабушка для внука перепечатывает на машинке «Войну и мир» - внук ничего, кроме самиздата, не читает»
Несвежий анекдот
Пока под крылом самолета разминает связки тайга в надежде перешуметь враждебные вихри — в самом самолёте, в небе то есть, начинается роман: встречаются, значит, два одиночества, командированные в вечно мёрзлый Заалайск, и одно другому говорит: «А журнальчик «Дружба» не одолжите ли почитать, бо стишки меня в нём растрогали про оленей утром ранним?» А другое взаимно растрогалось, поражённое столь редким поэтическим чутьём и волею фатума в пересечении судеб, ведь оно само эти стишки и написало, хоть формально и перевело с неведомого языка малых инородцев — и давай первому руки целовать, потому как призвание без признания тоскует смертно, и кто-то же должен сказать поэту: «Ты есть». Первое поверещало в ужасе для порядку, но потом раскинулось навстречу всей широтой — не сузить бы — русской души, а второе сконфузилось, но ничего, притерпелось — оно еврейское. И стали они дружить народами: пить армянский коньяк, любить литовскую женщину, презирать чукотских акынов и советских вождей, решать датский вопрос — между быть или не быть выбирая выпить ещё коньяку и обсудить был или не было Шекспира, допустим, ну и всё же: достойно ли склоняться. В результате еврейское посадят за тунеядство, а русское — печень.
Я по инерции взяла не самый верный тон — ну так и меня обманули: написанный в дремуче-безвременные семидесятые по мотивам кукурузно-бульдозерных шестидесятых, роман Феликса Розинера — советского инженера, само собой поэта, самодеятельного музыковеда и третьей волны сёрфингиста в сторону обетованного Израиля, - на подступах позиционируется как острейшая диссидентщина, пылающий светильник, в очередной раз оказавшийся под кроватью не по воле автора, а по причине нестерпимости лучей правды для кротовьих глаз приспешников увязшего в застойном болоте режима. Роман, мол, о судьбе истинного творца, одержимого такими неотвязными музами, что никаких эриний не надо, заведомого аутсайдера в своём безгранично ограниченном отечестве, вынужденного отказываться от себя, от своего имени, ультразвукового певца вечности, чьи слова надёжно глушатся повсеместной полуграмотной бюрократической риторикой, канцелярским волапюком и голосистыми одами на тезоименитство очередного тирана и юбилей заполярного колхоза «Светлый путь», непризнанного гения, вытесняемого во тьму внешнюю жирными локтями самоуверенных бездарностей, лицемеров, пошляков, слабаков, приспособленцев и подлецов всех мастей и калибров. Что же помешало ему, этому роману, оглушительно выстрелить, застолбить пьедестал под нерукотворный памятник, быть любезным народу, приобрести то есть хоть какую-то известность, а не только мифологическую нобелевскую премию из википедии? Что за технологию стелс применил к нему коварный рок в коллаборации с избирательной памятью потомков — ху из некто Розинер, а?
Очевидный ответ про тоталитарную машину смерти с голубым огоньком, людоедскую цензуру и невозможность с таким крамольным материалом дойти до читателя в нераздавленном виде проторенной дорогой многотысячных тиражей — отметается. Пепел Венички стучит в сердце, в котором и для Горенштейна нашлось место, Солженицын не даст солгать: Стругацких тоже предкам приходилось порой по машинописным стружкам собирать, компетентный во всех вопросах Станиславский привычно суфлирует: «не верю» - раз, самиздатовские тексты ещё как становились хитами, даже если не провоцировали немедленно выпить, два — сказано же, пусть и по другому поводу был тост: «входите тесными вратами, если не верблюды», три — правду подсказывает Константин Сергеевич — в непризнанных гениев я тоже не верю, пусть даже эти скромники пишут не про себя, а про собирательного Бродского всея Руси.
Найти среди наследственных антресольных артефактов и гнутого фамильного алюминия чистой воды бриллиант, по чистой же случайности или же коварному умыслу затаившийся в паутинистом углу — шансы пренебрежительно малы, зато хорошую крепкую вещь, совсем чуть тронутую ржавчиной, но вполне годную в хозяйстве — запросто. Книга Розинера такая и есть: незамысловатая, честная, добротно сделанная, надежно склеенная по кускам из вроде бы отживших своё, но по-прежнему работающих романных конструкций, обаятельная, местами душераздирающе трогательная — не в последнюю очередь потому, что ощутимо кустарная. И хоть я и разучилась хвалить что-либо без гомеопатической (а порой и лошадиной) дозы гадючьего яда — похвалить её стоило бы. Тем более, что желчи там, внутри, хватает своей. А ещё иронии и жалости, стихийной, бессистемной начитанности, доморощенных сентенций, замыленных школьной программой цитат, блаженной романтики, вымечтанного фрондёрства, да, нежности и безнадёжности. Чего там нет — так это непримиримого социального пафоса борца с системой, граничащего с идиотизмом бесстрашия лазутчика за рамки допустимого советской литературой — как в случае, например, с аксёновским «Скажи изюм», где вся жизнь свободного художника сосредоточена на том, чтоб товарищу майору язык подлиннее показать. А ещё там совсем нет стихов: мы, конечно, узнаем, сколь благотворное или раздражающее действие оказывали строки Арона-Хаима Менделевича Финкельмайера на особо чутких современников, но автору придётся верить на слово, удивляясь непритязательности вкусов, — потому как «не спотыкайся, загнанный олень...» с дальнейшей рифмой «недолгий день», может и достаточно романтическому красавцу из патентного бюро тов. Никольскому, чтоб его сознание «разом осветилось», но для внятной прозы про поэзию — маловато будет. Потому как книга эта не про то, как еврей становится литературным рабом у чукчи, не про поэта в тисках тиранической власти и омуте неустроенного быта — она именно что про поэзию: как каинову печать, как агасферово проклятие, под которым ни при каком общественном строе — пускай и самом распрекрасном — никакого счастья не видать — его на свете нет. Поэт — не усталый раб читающей публики, но своего дара, и отказаться от него, обменять на покой и волю, нельзя — не будет тебе тогда ни того, ни другого, ни третьего. Выкуси. И остаётся единственный путь, требующий мужества отречения, от поэзии — в никуда.

«В идеале своём поэзия жаждет отсутствия слова. Музыка — тишины. Живопись — белого листа. И я подхожу к пределу, где должен умолкнуть»
Античную эту драму предлагается разглядеть за подробными живописными флешбеками в местечковое черкизовское детство, вываливаемыми в виде пухлых рукописей на случайного собутыльника, за вставными номерами про любовь с рыжеволосыми и пылкими женами дипломатов, чреватую бомбейскими развязками, за бесконечными, сбивающимися на многоточия, разговорами за полночь, за натужным гусарско-байдарочным юмором и мушкетёрской дружбой, за почти классическим русским романом с признаками вырождения по причине изолированности. За галереей сатирических портретов — вождей, мэтров, официанток с золотыми зубами и официантов с золотым сердцем, за гирляндами высокопарных слов. За повседневным юродством — в стоптанных ботинках, с кружкой тёплого осевшего пойла, на чужой коммунальной кухне или в богемном Прибежище. За умножением банальности на банальность, за точной наукой отличать говно от говна, за стилистическими метаниями Розинера от почти Бунина до невозможно Сорокина: финальные письма ссыльного и почти перевоспитанного Финкельмайера болезненно напоминают окончательный поток не существующей пока тридцатой любви Марины — и сразу перестают, потому что финальный заезд чукотского акына на оленях должен макабрически отзеркалить окончательное фиаско сына турецкоподанного, а отношения главных героев — быть очередной вариацией на тему: сошлись вот лёд и пламень и что из этого вышло. Или не должен. Или не быть. Все совпадения случайны, да и Бродский ненастоящий - это и эллину, и иудею понятно. Но драма-таки просматривается отчётливо — как муха в янтаре (или на дне пивной кружки). И остаточные ощущения можно описать одним словом — горечь. Не то чувство, с которым хочется просыпаться, и уж точно не тот текст, после которого просыпаются знаменитым.

«Скажи, почему я так гнусно трезв? И ещё мне скажи: ты разве об этом хотел узнать?»
Читать далее
113 понравилось
11
5K
Gauty
30 сентября 2019
Этот мир придуман не нами
Мир романа Феликса Розинера большинству из нас ныне трудно представить, точнее, я надеюсь на это. Подумаешь, тебя зовут Аарон Финкельмейер, в тебе два метра дурости, нос с горбинкой, багаж сомнительных шуточек, а живешь ты с мамкой Голдой на Черкизоне. В хрущевской России быть евреем - не шутка. Еврей, какой бы многовековой ни была его семья в России, не русский. Это всегда был билет в трудные времена. Ты тонгор? Таки нет, увы. А значит, в лучшие университеты страны тебе ход закрыт, не вышел этническим происхождением. Лицемерная дружба народов и братства очаг не дадут печататься и быть гениальным советским поэтом, нет-нет-нет!
Двойственность романа в том, что он лишь частично об Аароне-Хаиме Менделевиче Финкельмейере - Холдене Колфилде, Стоунере и немножко князе Мышкине своего времени. И он пронесёт свою "неудобность" из сталинского детства в бараках с туалетами на улице на окраине Москвы до брежневского застоя в лагере для ссыльных в глухом сибирском углу. Во время службы в СА Финкельмейер открывает в себе значительный поэтический дар. Стихотворение, которое он изобретает прямо на ходу, - "Знамя полковое", исполняется под музыку и становится частью официального репертуара хора Красной Армии. Репутация военного поэта Финкельмейера создаётся прям на глазах. Автор, кстати, не доказывает делом, что Аарон талантлив - мы узнаём об этом от окружающих его людей и принимаем на веру их мнение. Это важно и ниже я вернусь к этому пункту.
Итак, политкорректные испражнения Финкельмейера не помогают ему добиться уважения к себе как поэту на гражданке. Издательство Военная литература не может опубликовать его вирши под настоящим именем, не помогает даже дружба с пожилым известным московским поэтом. Подозрительный еврей Финкельмейер продолжает нести бремя своего этноса в некоей стране. Однако находится схема, по которой он может опубликоваться: во время поездки в Сибирь он обнаруживает небольшую этническую группу тонгоров и изобретает для них устную литературу, которую затем "переводит". Надо отметить, что Розинер отлично показывает отличительные черты эпохи: литературные кружки, диссидентство, внутреннюю кухню и оборотную сторону писательства в СССР. Изысканная и забавная шарада Финкельмейера, в которой участвует партийный функционер-тонгор по имени Данила Манакин, получающий половину гонораров за стихи, опубликованные под псевдонимом Айон Неприген, медленно разворачивается, в то же время сплоченная банда интеллектуалов-друзей Финкельмайера, помогают непризнанным художникам-авангардистам (помните Хрущёва на их выставке?) На фоне этих событий в игру вступает некто Леонид Никольский, который оттесняет Аарона Финкельмайера с центрального места на подмостках романа.
Никольский - представитель расового, гендерного и какого там ещё большинства. Интеллектуал и тонкий знаток поэзии, дамский негодник и просто импресарио андеграундного искусства, Никольский следит за сокрытием нелегальных картин, решает вопросы Финкельмейера по изданию его трудов, скрежеща зубами, не позволяет себе соблазнить любовницу Финкельмейера, в которую он влюбился после одной короткой встречи. Не заинтересованный в личной гигиене, пьющий, но всегда может уложить самую красивую женщину в кровать. Вот такой персонаж, хоть самому издавайся. И здесь мы подходим к сути, как мне кажется. Розинер хотел проследить судьбу Поэта, точнее, человека, рождённого с этим даром, отмеченного печатью. Один из логичных вариантов - сравнивать его с приземленным, но надёжным человеком, неким усредненным "героем своего времени", коим мне и видится Никольский.
И вот здесь парадокс - все говорят об исключительности Финкельмайера, весь кружок, знакомые и незнакомые ценители. Они наделяют его некими особыми свойствами, коими он не обладает. Никакая профессия не поможет спастись, если ты паршивый человек, что читатель и увидит, если отрешится от белого шума и просто оценит поступки Аарона. Да, он никого прямо не подставляет, но своим бездействием делает ещё хуже. Своим любимым женщинам, нелюбимым женщинам, наставнику и даже просто знакомым - в ту пору случайно знакомым доставалось почище иных близких, стоило только выйти на орбиту. В описываемую пору современники не могли себе позволить богемную жизнь поэтов Серебряного века или безбашенную тусовку имажинистов - они должны были изобретать свой путь и делали это через литературные кружки, например. Но не прятали голову в песок от проблем, как Финкельмайер. Он понимает это слишком поздно, лишь в ссылке, вдалеке от круга рукоплещущей толпы и отказывается от звания Поэта. Автору, кажется, самому горько от того, что герой не выдержал и надломился, а читатель понимает по тону, что развязка не может быть мирной и подходящей всем. Возможно, здесь сыграла эта нотка диссидентства, нельзя не показать бесчеловечность системы, и то, как она поступает с любым, не усреднённым, типа Никольского. Он стоит в очереди за водкой,пока сын его друга читает неопубликованные стихи отца и желает переезда в Америку - фарисейство, но страшненькое.
Читать далее
110 понравилось
3
2,8K
varvarra
24 сентября 2019
Без берегов...
Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастье писать и печатать стихи.
(А. Пушкин. Египетские ночи)
Моё первое знакомство с автором. Знакомство-расследование. Знакомство, ставшее искренней привязанностью.
«Некто Финкельмайер» - главный роман Розинера. Произведение со сложной судьбой. В Советском Союзе не нашлось издательства, согласившегося его опубликовать, роман распространялся самиздатом, впервые был издан официально на Западе.
Непростая судьба и у главного героя романа. Кто его прототип? Можно, конечно, от поисков отмахнуться - литература-то художественная, автор вправе придумывать и сочинять насколько хватает фантазии. Только не в случае с Финкельмайером! Феликсу Розинеру удалось создать настолько правдивую и настоящую историю, что прочитав, забыть уже не удастся. В его романе веришь всем! Потому что в нём нет действующих лиц, а живут и творят живые люди. Они не безгрешны, у каждого, наряду с талантами и достоинствами, отыщутся недостатки. Его герои любят и изменяют; пытаются быть честными, терзаются, идут против совести; ищут истину и заблуждаются; живут в своём мире, не замечая окружающих или отвоёвывают место под солнцем... Они такие же, как мы с вами.
Это одна из причин, которая не даст забыть историю, рассказанную Ф. Розинером.
Думаю, что каждый впустит в своё сердце Аарона Финкельмайера - нескладного, совершенно не приспособленного к жизни, не живущего, а витающего в мире грёз.
В нём постоянно зрели стихи, будто плоды во чреве и приходило время, когда нужно было от них освободиться, родить, излить на бумагу... Поэзия - вторая причина, которая зачарует, наполнит восторгами или унынием, радостью или тоской, но не оставит равнодушным.
В Америке этот роман Ф.Розинера номинировался на Нобелевскую премию по литературе. После издания на Западе он был переведён на на английский, французский и иврит. Любой, прочитавший книгу, согласится, что она достойна самого высокого признания.
Можно перечислять и другие причины, но стоит ли? Важнее то, что прочитать и отложить книгу я не смогла. Мне нужна была дополнительная информация, мне не хватало сведений о самом авторе, о тех, кем он населил свой роман.
И я начала поиски.
Думаю, будет к месту поделиться некоторыми находками.
Итак, кто же этот Некто? Несколько человек, независимо друг от друга, подчёркивают схожесть судьбы Аарона-Хаима Менделевича Финкельмайера с судьбой Иосифа Бродского. «Письмо-пасквиль в газете, обвинение в тунеядстве, сам ход судебного процесса» словно списаны с тех событий, которые произошли с Бродским. Но исследователи биографии автора уверены, что в образе «неофициального» поэта есть часть самого Розинера. Писатель известен биографиями музыкантов и художников (Чюрленис, Григ, Прокофьев и др.) и прозой, но он был поэтом, писал замечательные стихи и определённо выразил «свое жизнеощущение, свои вкусы и свое неприятие «советского» мира» в духовной составляющей Аарона.
Но в этом романе интересен не только главный герой, чьим именем названа книга. Хочется окунуться в саму атмосферу сборищ-посиделок, послушать лекции Леопольда, поучаствовать в дискуссиях. Но о них чуть дальше...
А пока о других прообразах и прототипах.
О Прибежище и его гостях есть воспоминания первой жены писателя Людмилы Левит: «Думаю, однако, что прообразом Прибежища являются, скорее, не сборища у нас дома, а регулярные встречи молодых еще не печатавшихся поэтов у Бориса Николаевича Симолина на Арбате. Борис Николаевич был искусствоведом, преподавал не только в Гитисе, но и в театральных училищах — Щукинском и МХАТа. Он оказал на Феликса очень сильное влияние, а герой романа Леопольд Михайлович — точный портрет Бориса Николаевича».
Можно отыскать и манакиных, неприятных сребролюбцев, согласных играть неприглядную роль за деньги (гонорар). Например, Джамбул Джамбаев отлично вписывается в этот образ.
Образы, эпоха, тема, изложение - это не единственное, что привлекает в книге и возводит её в ранг достойных произведений. Есть в романе идеи. Самая яркая - компромиссы в искусстве и в жизни в целом.
Очень показателен спор Мэтра и Леопольда. Мэтр уверен, что на компромиссы идут все, «один идет на значительные компромиссы, другой — лишь на незначительные», но невозможно избегнуть их совсем. Но примером всей своей жизни Леопольд доказывает обратное, отвечая «да, возможно».
Не менее интересен диспут о гуманизме, который словами Фадеева оратор подразделяет на два вида: буржуазный и социалистический.

Старый гуманизм говорил: «Мне все равно, чем ты занимаешься, мне важно, что ты человек». Социалистический гуманизм говорит: «Если ты ничем не занимаешься и ничего не делаешь, я не признаю в тебе человека, как бы ты ни был умен и добр»
И вот на таком «новом гуманизме» было построено обвинение.
Роман Ф.Розинера хорош не только тем, что изображает истинные лицо советской эпохи, но и заставляет задуматься о роли человека в жизни общества, о его правах и обязанностях, о призвании и роли искусства...
Читать далее
82 понравилось
0
2,1K