Некто Финкельмайер

Феликс Розинер родился в Москве в 1936 году. Окончил Полиграфический институт, учился в консерватории, был на инженерной работе. В начале 60-х годов выступает в печати как поэт. В 70-х годах выпускает беллетризованные биографии композиторов: Э.Грига, С.Прокофьева, литовского художника и композитора Чюрлениса. Художественная проза, пьесы и стихи Ф.Розинера долго оставались неопубликованными. Роман "Некто Финкельмайер" написан в 1975 году. С тех пор он широко распространялся в московском самиздате...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,2

80 оценок

5
45%
4
41%
3
11%
2
1%
1
1%

Ваша оценка

Прочитали 83Хотят прочитать 87

Рецензии

FemaleCrocodile
30 сентября 2019
Ниоткуда с любовью
«Бабушка для внука перепечатывает на машинке «Войну и мир» - внук ничего, кроме самиздата, не читает»
Несвежий анекдот
Пока под крылом самолета разминает связки тайга в надежде перешуметь враждебные вихри — в самом самолёте, в небе то есть, начинается роман: встречаются, значит, два одиночества, командированные в вечно мёрзлый Заалайск, и одно другому говорит: «А журнальчик «Дружба» не одолжите ли почитать, бо стишки меня в нём растрогали про оленей утром ранним?» А другое взаимно растрогалось, поражённое столь редким поэтическим чутьём и волею фатума в пересечении судеб, ведь оно само эти стишки и написало, хоть формально и перевело с неведомого языка малых инородцев — и давай первому руки целовать, потому как призвание без признания тоскует смертно, и кто-то же должен сказать поэту: «Ты есть». Первое поверещало в ужасе для порядку, но потом раскинулось навстречу всей широтой — не сузить бы — русской души, а второе сконфузилось, но ничего, притерпелось — оно еврейское. И стали они дружить народами: пить армянский коньяк, любить литовскую женщину, презирать чукотских акынов и советских вождей, решать датский вопрос — между быть или не быть выбирая выпить ещё коньяку и обсудить был или не было Шекспира, допустим, ну и всё же: достойно ли склоняться. В результате еврейское посадят за тунеядство, а русское — печень.
Я по инерции взяла не самый верный тон — ну так и меня обманули: написанный в дремуче-безвременные семидесятые по мотивам кукурузно-бульдозерных шестидесятых, роман Феликса Розинера — советского инженера, само собой поэта, самодеятельного музыковеда и третьей волны сёрфингиста в сторону обетованного Израиля, - на подступах позиционируется как острейшая диссидентщина, пылающий светильник, в очередной раз оказавшийся под кроватью не по воле автора, а по причине нестерпимости лучей правды для кротовьих глаз приспешников увязшего в застойном болоте режима. Роман, мол, о судьбе истинного творца, одержимого такими неотвязными музами, что никаких эриний не надо, заведомого аутсайдера в своём безгранично ограниченном отечестве, вынужденного отказываться от себя, от своего имени, ультразвукового певца вечности, чьи слова надёжно глушатся повсеместной полуграмотной бюрократической риторикой, канцелярским волапюком и голосистыми одами на тезоименитство очередного тирана и юбилей заполярного колхоза «Светлый путь», непризнанного гения, вытесняемого во тьму внешнюю жирными локтями самоуверенных бездарностей, лицемеров, пошляков, слабаков, приспособленцев и подлецов всех мастей и калибров. Что же помешало ему, этому роману, оглушительно выстрелить, застолбить пьедестал под нерукотворный памятник, быть любезным народу, приобрести то есть хоть какую-то известность, а не только мифологическую нобелевскую премию из википедии? Что за технологию стелс применил к нему коварный рок в коллаборации с избирательной памятью потомков — ху из некто Розинер, а?
Очевидный ответ про тоталитарную машину смерти с голубым огоньком, людоедскую цензуру и невозможность с таким крамольным материалом дойти до читателя в нераздавленном виде проторенной дорогой многотысячных тиражей — отметается. Пепел Венички стучит в сердце, в котором и для Горенштейна нашлось место, Солженицын не даст солгать: Стругацких тоже предкам приходилось порой по машинописным стружкам собирать, компетентный во всех вопросах Станиславский привычно суфлирует: «не верю» - раз, самиздатовские тексты ещё как становились хитами, даже если не провоцировали немедленно выпить, два — сказано же, пусть и по другому поводу был тост: «входите тесными вратами, если не верблюды», три — правду подсказывает Константин Сергеевич — в непризнанных гениев я тоже не верю, пусть даже эти скромники пишут не про себя, а про собирательного Бродского всея Руси.
Найти среди наследственных антресольных артефактов и гнутого фамильного алюминия чистой воды бриллиант, по чистой же случайности или же коварному умыслу затаившийся в паутинистом углу — шансы пренебрежительно малы, зато хорошую крепкую вещь, совсем чуть тронутую ржавчиной, но вполне годную в хозяйстве — запросто. Книга Розинера такая и есть: незамысловатая, честная, добротно сделанная, надежно склеенная по кускам из вроде бы отживших своё, но по-прежнему работающих романных конструкций, обаятельная, местами душераздирающе трогательная — не в последнюю очередь потому, что ощутимо кустарная. И хоть я и разучилась хвалить что-либо без гомеопатической (а порой и лошадиной) дозы гадючьего яда — похвалить её стоило бы. Тем более, что желчи там, внутри, хватает своей. А ещё иронии и жалости, стихийной, бессистемной начитанности, доморощенных сентенций, замыленных школьной программой цитат, блаженной романтики, вымечтанного фрондёрства, да, нежности и безнадёжности. Чего там нет — так это непримиримого социального пафоса борца с системой, граничащего с идиотизмом бесстрашия лазутчика за рамки допустимого советской литературой — как в случае, например, с аксёновским «Скажи изюм», где вся жизнь свободного художника сосредоточена на том, чтоб товарищу майору язык подлиннее показать. А ещё там совсем нет стихов: мы, конечно, узнаем, сколь благотворное или раздражающее действие оказывали строки Арона-Хаима Менделевича Финкельмайера на особо чутких современников, но автору придётся верить на слово, удивляясь непритязательности вкусов, — потому как «не спотыкайся, загнанный олень...» с дальнейшей рифмой «недолгий день», может и достаточно романтическому красавцу из патентного бюро тов. Никольскому, чтоб его сознание «разом осветилось», но для внятной прозы про поэзию — маловато будет. Потому как книга эта не про то, как еврей становится литературным рабом у чукчи, не про поэта в тисках тиранической власти и омуте неустроенного быта — она именно что про поэзию: как каинову печать, как агасферово проклятие, под которым ни при каком общественном строе — пускай и самом распрекрасном — никакого счастья не видать — его на свете нет. Поэт — не усталый раб читающей публики, но своего дара, и отказаться от него, обменять на покой и волю, нельзя — не будет тебе тогда ни того, ни другого, ни третьего. Выкуси. И остаётся единственный путь, требующий мужества отречения, от поэзии — в никуда.

«В идеале своём поэзия жаждет отсутствия слова. Музыка — тишины. Живопись — белого листа. И я подхожу к пределу, где должен умолкнуть»
Античную эту драму предлагается разглядеть за подробными живописными флешбеками в местечковое черкизовское детство, вываливаемыми в виде пухлых рукописей на случайного собутыльника, за вставными номерами про любовь с рыжеволосыми и пылкими женами дипломатов, чреватую бомбейскими развязками, за бесконечными, сбивающимися на многоточия, разговорами за полночь, за натужным гусарско-байдарочным юмором и мушкетёрской дружбой, за почти классическим русским романом с признаками вырождения по причине изолированности. За галереей сатирических портретов — вождей, мэтров, официанток с золотыми зубами и официантов с золотым сердцем, за гирляндами высокопарных слов. За повседневным юродством — в стоптанных ботинках, с кружкой тёплого осевшего пойла, на чужой коммунальной кухне или в богемном Прибежище. За умножением банальности на банальность, за точной наукой отличать говно от говна, за стилистическими метаниями Розинера от почти Бунина до невозможно Сорокина: финальные письма ссыльного и почти перевоспитанного Финкельмайера болезненно напоминают окончательный поток не существующей пока тридцатой любви Марины — и сразу перестают, потому что финальный заезд чукотского акына на оленях должен макабрически отзеркалить окончательное фиаско сына турецкоподанного, а отношения главных героев — быть очередной вариацией на тему: сошлись вот лёд и пламень и что из этого вышло. Или не должен. Или не быть. Все совпадения случайны, да и Бродский ненастоящий - это и эллину, и иудею понятно. Но драма-таки просматривается отчётливо — как муха в янтаре (или на дне пивной кружки). И остаточные ощущения можно описать одним словом — горечь. Не то чувство, с которым хочется просыпаться, и уж точно не тот текст, после которого просыпаются знаменитым.

«Скажи, почему я так гнусно трезв? И ещё мне скажи: ты разве об этом хотел узнать?»
Читать далее
113 понравилось
4,9K
Gauty
30 сентября 2019
Этот мир придуман не нами
Мир романа Феликса Розинера большинству из нас ныне трудно представить, точнее, я надеюсь на это. Подумаешь, тебя зовут Аарон Финкельмейер, в тебе два метра дурости, нос с горбинкой, багаж сомнительных шуточек, а живешь ты с мамкой Голдой на Черкизоне. В хрущевской России быть евреем - не шутка. Еврей, какой бы многовековой ни была его семья в России, не русский. Это всегда был билет в трудные времена. Ты тонгор? Таки нет, увы. А значит, в лучшие университеты страны тебе ход закрыт, не вышел этническим происхождением. Лицемерная дружба народов и братства очаг не дадут печататься и быть гениальным советским поэтом, нет-нет-нет!
Двойственность романа в том, что он лишь частично об Аароне-Хаиме Менделевиче Финкельмейере - Холдене Колфилде, Стоунере и немножко князе Мышкине своего времени. И он пронесёт свою "неудобность" из сталинского детства в бараках с туалетами на улице на окраине Москвы до брежневского застоя в лагере для ссыльных в глухом сибирском углу. Во время службы в СА Финкельмейер открывает в себе значительный поэтический дар. Стихотворение, которое он изобретает прямо на ходу, - "Знамя полковое", исполняется под музыку и становится частью официального репертуара хора Красной Армии. Репутация военного поэта Финкельмейера создаётся прям на глазах. Автор, кстати, не доказывает делом, что Аарон талантлив - мы узнаём об этом от окружающих его людей и принимаем на веру их мнение. Это важно и ниже я вернусь к этому пункту.
Итак, политкорректные испражнения Финкельмейера не помогают ему добиться уважения к себе как поэту на гражданке. Издательство Военная литература не может опубликовать его вирши под настоящим именем, не помогает даже дружба с пожилым известным московским поэтом. Подозрительный еврей Финкельмейер продолжает нести бремя своего этноса в некоей стране. Однако находится схема, по которой он может опубликоваться: во время поездки в Сибирь он обнаруживает небольшую этническую группу тонгоров и изобретает для них устную литературу, которую затем "переводит". Надо отметить, что Розинер отлично показывает отличительные черты эпохи: литературные кружки, диссидентство, внутреннюю кухню и оборотную сторону писательства в СССР. Изысканная и забавная шарада Финкельмейера, в которой участвует партийный функционер-тонгор по имени Данила Манакин, получающий половину гонораров за стихи, опубликованные под псевдонимом Айон Неприген, медленно разворачивается, в то же время сплоченная банда интеллектуалов-друзей Финкельмайера, помогают непризнанным художникам-авангардистам (помните Хрущёва на их выставке?) На фоне этих событий в игру вступает некто Леонид Никольский, который оттесняет Аарона Финкельмайера с центрального места на подмостках романа.
Никольский - представитель расового, гендерного и какого там ещё большинства. Интеллектуал и тонкий знаток поэзии, дамский негодник и просто импресарио андеграундного искусства, Никольский следит за сокрытием нелегальных картин, решает вопросы Финкельмейера по изданию его трудов, скрежеща зубами, не позволяет себе соблазнить любовницу Финкельмейера, в которую он влюбился после одной короткой встречи. Не заинтересованный в личной гигиене, пьющий, но всегда может уложить самую красивую женщину в кровать. Вот такой персонаж, хоть самому издавайся. И здесь мы подходим к сути, как мне кажется. Розинер хотел проследить судьбу Поэта, точнее, человека, рождённого с этим даром, отмеченного печатью. Один из логичных вариантов - сравнивать его с приземленным, но надёжным человеком, неким усредненным "героем своего времени", коим мне и видится Никольский.
И вот здесь парадокс - все говорят об исключительности Финкельмайера, весь кружок, знакомые и незнакомые ценители. Они наделяют его некими особыми свойствами, коими он не обладает. Никакая профессия не поможет спастись, если ты паршивый человек, что читатель и увидит, если отрешится от белого шума и просто оценит поступки Аарона. Да, он никого прямо не подставляет, но своим бездействием делает ещё хуже. Своим любимым женщинам, нелюбимым женщинам, наставнику и даже просто знакомым - в ту пору случайно знакомым доставалось почище иных близких, стоило только выйти на орбиту. В описываемую пору современники не могли себе позволить богемную жизнь поэтов Серебряного века или безбашенную тусовку имажинистов - они должны были изобретать свой путь и делали это через литературные кружки, например. Но не прятали голову в песок от проблем, как Финкельмайер. Он понимает это слишком поздно, лишь в ссылке, вдалеке от круга рукоплещущей толпы и отказывается от звания Поэта. Автору, кажется, самому горько от того, что герой не выдержал и надломился, а читатель понимает по тону, что развязка не может быть мирной и подходящей всем. Возможно, здесь сыграла эта нотка диссидентства, нельзя не показать бесчеловечность системы, и то, как она поступает с любым, не усреднённым, типа Никольского. Он стоит в очереди за водкой,пока сын его друга читает неопубликованные стихи отца и желает переезда в Америку - фарисейство, но страшненькое.
Читать далее
110 понравилось
2,8K
varvarra
24 сентября 2019
Без берегов...
Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастье писать и печатать стихи.
(А. Пушкин. Египетские ночи)
Моё первое знакомство с автором. Знакомство-расследование. Знакомство, ставшее искренней привязанностью.
«Некто Финкельмайер» - главный роман Розинера. Произведение со сложной судьбой. В Советском Союзе не нашлось издательства, согласившегося его опубликовать, роман распространялся самиздатом, впервые был издан официально на Западе.
Непростая судьба и у главного героя романа. Кто его прототип? Можно, конечно, от поисков отмахнуться - литература-то художественная, автор вправе придумывать и сочинять насколько хватает фантазии. Только не в случае с Финкельмайером! Феликсу Розинеру удалось создать настолько правдивую и настоящую историю, что прочитав, забыть уже не удастся. В его романе веришь всем! Потому что в нём нет действующих лиц, а живут и творят живые люди. Они не безгрешны, у каждого, наряду с талантами и достоинствами, отыщутся недостатки. Его герои любят и изменяют; пытаются быть честными, терзаются, идут против совести; ищут истину и заблуждаются; живут в своём мире, не замечая окружающих или отвоёвывают место под солнцем... Они такие же, как мы с вами.
Это одна из причин, которая не даст забыть историю, рассказанную Ф. Розинером.
Думаю, что каждый впустит в своё сердце Аарона Финкельмайера - нескладного, совершенно не приспособленного к жизни, не живущего, а витающего в мире грёз.
В нём постоянно зрели стихи, будто плоды во чреве и приходило время, когда нужно было от них освободиться, родить, излить на бумагу... Поэзия - вторая причина, которая зачарует, наполнит восторгами или унынием, радостью или тоской, но не оставит равнодушным.
В Америке этот роман Ф.Розинера номинировался на Нобелевскую премию по литературе. После издания на Западе он был переведён на на английский, французский и иврит. Любой, прочитавший книгу, согласится, что она достойна самого высокого признания.
Можно перечислять и другие причины, но стоит ли? Важнее то, что прочитать и отложить книгу я не смогла. Мне нужна была дополнительная информация, мне не хватало сведений о самом авторе, о тех, кем он населил свой роман.
И я начала поиски.
Думаю, будет к месту поделиться некоторыми находками.
Итак, кто же этот Некто? Несколько человек, независимо друг от друга, подчёркивают схожесть судьбы Аарона-Хаима Менделевича Финкельмайера с судьбой Иосифа Бродского. «Письмо-пасквиль в газете, обвинение в тунеядстве, сам ход судебного процесса» словно списаны с тех событий, которые произошли с Бродским. Но исследователи биографии автора уверены, что в образе «неофициального» поэта есть часть самого Розинера. Писатель известен биографиями музыкантов и художников (Чюрленис, Григ, Прокофьев и др.) и прозой, но он был поэтом, писал замечательные стихи и определённо выразил «свое жизнеощущение, свои вкусы и свое неприятие «советского» мира» в духовной составляющей Аарона.
Но в этом романе интересен не только главный герой, чьим именем названа книга. Хочется окунуться в саму атмосферу сборищ-посиделок, послушать лекции Леопольда, поучаствовать в дискуссиях. Но о них чуть дальше...
А пока о других прообразах и прототипах.
О Прибежище и его гостях есть воспоминания первой жены писателя Людмилы Левит: «Думаю, однако, что прообразом Прибежища являются, скорее, не сборища у нас дома, а регулярные встречи молодых еще не печатавшихся поэтов у Бориса Николаевича Симолина на Арбате. Борис Николаевич был искусствоведом, преподавал не только в Гитисе, но и в театральных училищах — Щукинском и МХАТа. Он оказал на Феликса очень сильное влияние, а герой романа Леопольд Михайлович — точный портрет Бориса Николаевича».
Можно отыскать и манакиных, неприятных сребролюбцев, согласных играть неприглядную роль за деньги (гонорар). Например, Джамбул Джамбаев отлично вписывается в этот образ.
Образы, эпоха, тема, изложение - это не единственное, что привлекает в книге и возводит её в ранг достойных произведений. Есть в романе идеи. Самая яркая - компромиссы в искусстве и в жизни в целом.
Очень показателен спор Мэтра и Леопольда. Мэтр уверен, что на компромиссы идут все, «один идет на значительные компромиссы, другой — лишь на незначительные», но невозможно избегнуть их совсем. Но примером всей своей жизни Леопольд доказывает обратное, отвечая «да, возможно».
Не менее интересен диспут о гуманизме, который словами Фадеева оратор подразделяет на два вида: буржуазный и социалистический.

Старый гуманизм говорил: «Мне все равно, чем ты занимаешься, мне важно, что ты человек». Социалистический гуманизм говорит: «Если ты ничем не занимаешься и ничего не делаешь, я не признаю в тебе человека, как бы ты ни был умен и добр»
И вот на таком «новом гуманизме» было построено обвинение.
Роман Ф.Розинера хорош не только тем, что изображает истинные лицо советской эпохи, но и заставляет задуматься о роли человека в жизни общества, о его правах и обязанностях, о призвании и роли искусства...
Читать далее
82 понравилось
2,1K