Дар

Но издевается он, впрочем, не только над героем, – издевается он и над читателем. Как иначе квалифицировать то, что среди известных авторитетов приводится авторитет несуществующий, к которому автор будто аппелирует? В каком-то смысле можно было бы, если не простить, то по крайней мере научно понять глумление над Чернышевским, если бы господин Годунов-Чердынцев был горячим сторонником именно тех, кто Чернышевского преследовал. Это была бы по крайней мере какая-то точка зрения, и, читая рассматриваемый труд, читатель делал бы постоянную поправку на партийную точку зрения автора, тем самым добывая себе истину. Но горе в том, что у господина Годунова-Чердынцева не на что сделать поправку, а точка зрения – “всюду и нигде”; мало того, – как только читателю кажется, что, спускаясь по течению фразы, он наконец вплыл в тихую заводь, в область идей, противных идеям Чернышевского, но кажущихся автору положительными, а потому могущих явиться некоторой опорой для читательских суждений и руководства, автор дает ему неожиданного щелчка, выбивает из-под его ног мнимую подставку, так что опять неизвестно, на чьей же стороне господин Годунов-Чердынцев в своем походе на Чернышевского, – на стороне ли поклонников искусства для искусства, или правительства, или каких-то других врагов Чернышевского, читателю неизвестных.

С удивлением, с досадой, Федор
Константинович замечал невозможность остановить свою мысль на образе
только-что испепеленного, испарившегося человека; он старался
сосредоточиться, представить себе недавнюю теплоту их живых отношений, но
душа не желала шевелиться, а лежала, сонная и зажмуренная, довольная своей
клеткой. Заторможенный стих из "Короля Лира", состоящий целиком из пяти
"never", -- вот всг, что ему приходило на ум. -- Ведь я никогда его не увижу
больше,-- несамостоятельно думал он, -- но этот прутик ломался, души не
сдвинув. Он старался думать о смерти, и вместо этого думал о том, что мягкое
небо, с бледной и нежной как сало полосой улегшегося слева облака, было бы
похоже на ветчину, будь голубизна розовостью. Он старался представить себе
какое-то продление Александра Яковлевича за углом жизни -- и тут же
примечал, как за стеклом чистильно-гладильной под православной церковью, с
чертовской энергией, с избытком пара, словно в аду, мучат пару плоских
мужских брюк.

Люби лишь то, что редкостно и мнимо,
Что крадётся окраинами сна,
Что злит глупцов, что смердами
казнимо,
Как родине, будь вымыслу верна.

Наш час настал. Собаки и калеки
Одни не спят. Ночь летняя легка.
Автомобиль, проехавший, навеки,
Последнего увёз ростовщика.

Близ фонаря, с оттенком маскарада,
Лист жилками зелёными сквозит.
У тех ворот – кривая тень Багдада,
А та звезда над Пулковым висит.
О, поклянись, что до конца дороги
Ты будешь только вымыслу верна!

Как звать тебя? Ты полу-Мнемозина,
полумерцанье в имени твоём, -
и странно мне по сумраку Берлина
с полувиденьем странствовать вдвоём.

Но вот скамья под липой освещённой…
Ты оживаешь в судорогах слёз:
я вижу взор сей жизнью изумлённый
и бледное сияние волос.

Есть у меня сравненье на примете,
для губ твоих, когда целуешь ты:
нагорный снег, мерцающий в Тибете
горячий ключ и в инее цветы.

Ночные наши, бедные владения,-
забор, фонарь, асфальтовую гладь-
поставим на туза воображения,
чтоб целый мир у ночи отыграть!

Не облака – а горные отроги;
костёр в лесу, - не лампа у окна…
О поклянись, что до конца дороги
ты будешь только вымыслу верна…

Ее бледные волосы, светло и незаметно переходившие в солнечный воздух вокруг головы, голубая жилка на виске, другая – на длинной и нежной шее, тонкая кисть, острый локоть, узость боков, слабость плеч и своеобразный наклон стройного стана, как если б пол, по которому она, разогнавшись как на коньках, устремлялась, спускался всегда чуть полого к пристани стула или стола, где был ей нужный предмет, – все это воспринималось им с мучительной отчетливостью, и потом, в течение дня, бесконечное число раз повторялось в его памяти, отзываясь все ленивее, бледнее и отрывистее, теряя жизнь и доходя, из-за машинальных повторений распадающегося образа до какой-то изломанно тающей схемы, в которой уже почти ничего не было от первоначальной жизни; но как только он ее видел вновь, вся эта подсознательная работа по уничтожению ее образа, власти которого он все больше боялся, шла насмарку, и опять вспыхивала красота, – ее близость, страшная доступность взгляду, восстановленная связь всех подробностей. Если в те дни ему пришлось бы отвечать перед каким-нибудь сверхчувственным судом (помните, как Гете говаривал, показывая тростью на звездное небо: «Вот моя совесть!»), то вряд ли бы он решился сказать, что любит ее, – ибо давно догадывался, что никому и ничему всецело отдать душу неспособен: оборотный капитал ему был слишком нужен для своих частных дел; но зато, глядя на нее, он сразу добирался (чтобы через минуту скатиться опять) до таких высот нежности, страсти и жалости, до которых редкая любовь доходит.