Серафимович. Неверов

Александр Серафимович, очередной герой большевиков, с ненастоящей фамилией (настоящая фамилия Попов). Такое чувство, что смена, или отказ от семейной фамилии было главным условием попадания в лотерейный барабан истории, ручку которого крутил Ленин. Впрочем, какая фамилия, если Серафимович еще в юности мечтал удрать в Америку. Но не удалось. В гимназии он читал пресловутые «Отечественные записки». И прочую ерунду. И вот в описании как раз газет тех лет, можно найти много интересного. Например, то, что многие люди верили и всерьез считали, что для того, чтобы не пополнять ряды партии большевиков рабочими и всякими «пролетариями», проще взять и «остановить» всю промышленность России. Если это так, то становится понятным, почему в ряды будущих революционеров попали такие «homo совсем не sapiens»? как Луначарский. Большевики нужны были для того, чтобы откинуть Россию назад в петровские времена. Но что-то пошло не так… Кстати говоря, интересен и тип статей, который подбирал для своего журнала Некрасов. Будущий светила медицины, Сеченов, написал для «Современника» статью «Рефлексы головного мозга», в которой он храбро развенчивал религиозно-мистические представления. Явно прослеживается и параллель с нашими девяностыми, когда кинематограф и газеты вовсю зазывали интеллигенцию идти торговать на базары, а дипломы оказались вдруг абсолютно бесполезными. Брат Ленина, Санек Ульянов картинно отнес ростовщику свою золотую университетскую медаль и на вырученные деньги отправил за границу какого-то борца с царизмом. Везде можно было найти работы Достоевского, но отдельных людей, за чтение этих работ, отправляли как-бы на каторгу, или в ссылку. Правда, зачастую ссылка оказывалась пребыванием в городке примерно в 80 верстах от столицы… Но разве это важно? В отдельных местах автора вообще не понять: то ли он восхищается революционерами, то ли издевается и насмехается над ними. Так, описывая некую Брешковскую, которая ходила в народ с чтением разной антицарской литературы, Чалмаев приводит воспоминания современников, которые говорят, что из-за белизны кожи Брешковской, которая никогда не знала, что такое тяжелая работа, крестьяне в итоге приняли ее за саму царицу, переодевшуюся в простую одежду. Да и некоторые ссыльные относились к марксистам, как к самым продажным и бестолковым из когорты революционеров. Они прямо говорили, что марксисты выполняли прямой заказ фабрикантов. «По Плеханову получается, что чем хуже теперь реальной личности, тому же мужику, тем лучше будет потом всему обществу». Вот в такой обстановке Серафимович пробивал путь к своему карьерному, писательскому счастью. Первые сюжеты он не побрезговал сплагиатить у самого Короленко. Снова он пишет и про бегство в Америку, в эту землю свободолюбия. Кстати говоря, рассказ «Бегство в Америку» Серафимович публикует через Успенского. Он же берется и за издание книги Серафимовича, но не преуспевает в этом. Тогда Успенский просит Литературный фонд выдать Серафимовичу 300 рублей. Просто так… Потом над Серафимовичем берет своеобразной шефство Л. Андреев, который приглашает его в «Курьер». И не просто приглашает, а обещает платить по 7 копеек за строчку! А вот Короленко платили всего лишь 5 копеек за строчку, а сам Горький – 2 копейки. Это было время, когда в стране бушевали пожары, а страховые общества, способствующие этим самым пожарам, процветали. Серафимовича уже тогда выбрали для будущей труппы революционных писателей. Серафимович начинает бить в одну точку. А именно: писать о том, что имущество убивает человека, скажи нет имущественным отношениям! Сам, правда, от 7 копеек не отказывается. Ленин тогда начинает копать под Андреева, оплевывая его произведение «Тьма». «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. Убеждений подсудимого не касайся, об оценке тобой его убеждений и его действий не смей и заикаться. Ибо ты, либералишко, до того этих убеждений не понимаешь, что даже хваля их не сумеешь обойтись без пошлостей.»

Серафимович начинает подсвистывать дудочке крысолова. Он соглашается с тем, что Андреев впал в вакханалию собственной талантливости. А ведь это именно Андреев посоветовал Горькому назвать свою пьесу «На дне». Вариант Горького был «На дне жизни». Горького, кстати, царизм не трогал. Наоборот, он был «легальным революционером». За желание организовать временное правительство России в 1905 году он отсидел всего лишь месяц и выйдя на волю радостно позировал Валентину Серову, который по чьему-то заказу писал известнейший в будущем портрет Горького. Разобравшись с Андреевым, Серафимович становится фаворитом Горького, который и впихивает его в издательство «Знание». Это издательство публиковало произведения Андреева, который тащил за собой паровозом всякую всячину, типа Куприна, Скитальца, Бунина и других. Суть революционеров, которые стояли за сборниками «Знание», хорошо демонстрирует случай с бюллетенем о состоянии здоровья императрицы. В некоторых номерах была намеренно заменена буква «п» буквой «ц» в сказуемом во фразе: «императрица спала с перерывами». Министр Плеве, определивший тогда, что часть тиража была намерена выпущена с такими опечатками, был вскоре убит. Серафимовичу же позволяют брать из казны издательства столько денег, сколько ему надо. Случайны откровенный разговор с Андреевым, который предчувствует, что дело идет к трагическому концу, не проясняет сознание Серафимовича. А ведь Андреев ему сказал, что «от иных похвал бывает так скверно на душе, как будто я чужую шубу с вешалки стащил…» Впрочем, что до Андреева было человеку, чья жена потом умрет, уже при большевиках в одной из психиатрических больниц. Когда началась война, то Серафимовича не берут в санитары, не берут потому, что под видом санитаров в армию лезут корреспонденты. Но Серафимович все равно будет писать о войне. Он словно специально использует больше черных красок при описаниях жизни тыла и никаким патриотизмом в его статьях не пахнет. Не мудрено, что после революции его берут в одну из передовых газет большевиков – в «Известия». А потом Серафимович и вообще возглавит детище Луначарского – Литературный отдел Наркомпроса (ЛИТО). Троцкий хотел отдать его под суд, но не отдал. Это было время, когда большевики всерьез думали о том, чтобы на Урале, взорвав часть гор из мрамора и убрав лишнее при помощи динамита, оставить гигантские памятники революции. Сам Серафимович предложил сделать из Кремля музей. Вместо памятника Екатерине II ставят памятник голому рабочему. И даже без фигового листа. Уральцы назвали эту статую «всемирным срамом». Но Серафимович продолжал всерьез относиться к революционному сраму. И потом охотно записывал рассказы участников войны мировой, а потом и гражданской. Записывал и публиковал. А Луначарский с Лениным создавали новый класс – большевистскую интеллигенцию. Серафимович стал одним из первых представителей этого ордена. И был этому весьма рад. Чем больше настоящих интеллигентов покидали пределы родины, тем выше возносился пик Серафимовича. Бежавших из страны, даже таких как Рахманинов и Шаляпин, именовали «психопатами и шарлатанами». Ленин и держал Серафимовича для того, чтобы тот ограждал общество от влияния этих беглых интеллигентов. «Класс победивших, да еще такой, у которого собственные интеллигентские силы пока количественно невелики, непременно делается жертвой таких элементов, если не ограждает себя от них. Это в некоторой степени, — прибавил Ленин, засмеявшись, — и неизбежный результат и даже признак победы». Огонь большевизма растопил снег и наружу вышло то, что раньше он скрывал. Роман Шолохова «Тихий Дон», например, в котором он показывает в основном класс казачества, как защитников кулачества и наделяет их признаками вурдалаков, был отвергнут Л. Андреевым очень давно. Именно поэтому, товарищ Серафимович, он же Попов жил долго и счастливо, трудясь во благо большевизма. А вот второй персонаж книги, писатель Неверов, не может похвастаться таким везением. Его как бы тоже курировал Горький, помогал Короленко. Но Неверов упрямо пытался не просто изображать факты, а добавлять свое мнение. После революции у него не было даже чернил, и он писал сажей, разводя ее водой. Его описания голодающих людей не радовали большевиков. Есенина тогда подставили под пьяный дебош, а Неверова даже подставлять не решились. Официально, когда по вызову к нему явился врач, то оказалось, что доктор «случайно» забыл, «не захватил элементарных средств помощи». Можно сказать, что Неверов умер на руках у своей матери-революции, которую он пытался полюбить, но не сумел… Аминь!