Vladimir Nabokov: The American Years

Он обозвал всех, кто испугался «Лолиты», «вульгарными клушами и старыми пошляками», и тогда его попросили объяснить, кто такие «пошляки». «Готовые души в полиэтиленовых пакетах», — ответил Набоков

Русские, - писал Набоков, - знают, что понятия "родина" и "Пушкин" неразделимы, и быть русским - значит любить Пушкина.

"Европа мне не особенно нравится. Мне скучно, я подавлен... Время самовольно изменило места, которые я знал, а те, которые я посетил в первый раз, не обещают никаких воспоминаний, которые стоило бы хранить" В.Н.

Писательница Сильвия Беркман, коллега Набокова по Уэлсли, утверждает, что, хотя ей и довелось дружить со многими современными литераторами, такими, как, например, Роберт Фрост, она не встречала никого настолько самобытного, как Набоков, - казалось, что он принадлежал к совершенно особой породе, состоявшей лишь из одного человека.

...Набоков хотел предложить принцип, которым студенты могли бы пользоваться повсеместно: замечайте детали в читаемой книге и в окружающем мире, и это обогатит вашу жизнь. Его кредо было таково: в этом бесконечно разнообразном мире пессимистами могут быть только те, кто не способен видеть красоту.

Точность воображения невозможна без точности значения

CHAPTER 5
Bend Sinister
IN THE YEARS between Hitler's rise to power and his defeat, Nabokov wrote more works with a political cast than at any other time of his life, partly in reaction to Hitler, partly in reaction to the communism that so many saw as the only bulwark against fascism. Bend Sinister is the most political of all.

The fortunes of war had made Russia very fashionable, and still Nabokov could find nothing. He confided his exasperation to Wilson: "Funny—to know Russian better than any living person—in America at least—and more English than any Russian in America,—and to experience such difficulty in getting a university job. I am getting rather jittery about next year."

Он начал со смаком: «Места пронумерованы. Прошу вас выбрать себе место и держаться его, потому что я хочу увязать ваши лица с вашими фамилиями. Все довольны своими местами?.. Не разговаривать, не курить, не вязать, не читать газет, не спать, и, ради бога, записывайте»

"Как-то невежливо пропускать мимо ушей то, что с таким трудом измыслил тихий старикашка"

Красота плюс жалость — вот самое близкое к определению искусства, что мы можем предложить. Где есть красота, там есть и жалость, по той простой причине, что красота должна умереть: красота всегда умирает, форма умирает с содержанием, мир умирает с индивидом.

Набоков подчеркивал, что искусство должно апеллировать к воображению, а если нет, это просто плохое искусство.

Он никогда впрямую не говорил студентам, что он сам писатель, а давал им догадаться. Сочиняя «Госпожу Бовари», Флобер писал «от восьмидесяти до девяноста страниц в год — такой человек мне по душе». Стиль Стивенсона, заметил он однажды, «даже более напыщен, чем мой». «В поисках утраченного времени» не автобиография, а «чистая выдумка Пруста, как „Анна Каренина“ Толстого или „Превращение“ Кафки и как Корнельский университет превратится в выдумку, случись мне когда-нибудь описать его»

Nabokov thought the flora magnificent. "Some part of me must have been born in Colorado," he wrote Wilson, "for I am constantly recognizing things with a delicious pang."

"Signs and Symbols" works brilliantly as poignant realism, but what makes the story such a masterpiece is the Nabokovian twist that turns the real world inside out and into an irresolvable enigma.

When he did set on paper what had been so fully formed in his head for years, he produced one of the greatest short stories ever written, "Signs and Symbols," a triumph of economy and force, minute realism and shimmering mystery.