Учитель Гнус. Верноподданный. Новеллы

Рецензии

• 

  McbeathCaserne

  22 февраля 2023

  В друзья

  Жгучая сатира на мещанство предвосхитившая трагедию немецкого народа.

  Старый мир принадлежит филистеру… Разумеется, филистер — господин мира только в том смысле, что филистерами, их обществом, кишит мир, подобно тому как труп кишит червями.

  Карл Маркс, 1843 год

  Говорят Генрих Манн и Томас Манн возродили всемирно-историческое значение немецкой литературы после сокрушительной реакции времен Бисмарка. В преддверии первой мировой войны братья разошлись во взглядах и Генрих, старший из братьев оказался гораздо более прозорливым и последовательным критическим реалистом. Чутье гения вырвало его ранние идеалистические бредни и буржуазно-демократические фантазии, заставив увидеть разворачивающуюся логику действительности задолго до наступления страшных событий грядущего для миллионов людей. Этакое художественное предвосхищение. Верный ученик Эмиля Золя он писал об искусстве следующее: «У литературы и политики один и тот же объект, одна и та же цель, и чтобы не выродиться, они должны проникнуть друг в друга». Это роднит его с русской эстетической школой реализма ярчайшими защитниками которой являлись Писарев и Чернышевский. Впоследствии Томас, его младший брат признал правоту этого положения и свои патриотические заблуждения.

  Есть интересные строки Генриха Манна об Владимире Ленине: «Отдавая должное Ленину, я не могу не признать его непримиримости. Мне стало легче это сделать после того, как я убедился в его способности подчинять свое дело насущным потребностям людей. Стало быть, он любил людей так же, как и дело, поэтому он и действовал как великий человек»." Широко открыв глаза и всматриваясь в жизнь Манн, как чуткий художник оценил по достоинству великие поступки и свершения двигающие человечество вперёд, в новый мир.

  Интересны также комментарии Лиона Фейхтвангера: «Генрих Манн раньше и острее, чем мы все, предвидел германские события, он изобразил их еще в зародыше, задолго до того, как они стали действительностью. Когда впоследствии нагрянул великий ужас и все так изменилось... многие из нас пришли в замешательство и впали в панику... Генрих Манн не дал ввести себя в заблуждение»."

  Впоследствии, уже во времена ожесточённой борьбы Эрнста Тельмана и рабочего класса за улучшение своего материального и культурного положения в Германии, Генрих Манн старался вместе с Альбертом Эйнштейном увещевать социал-демократию протянуть руку коммунистам и задушить гадину грозящую родине. Им не удалось это сделать, ведь социал-демократические лидеры к тому времени уже строили планы вместе с эксплуататорами о том как разгромить набирающее ошеломительную популярность коммунистическое движение.

  Вообще творчество Генриха Манна нельзя однозначно отнести к творениям где чётко прослеживается линия рабочего класса. Однако Манн уловил сущность буржуазной морали такой какая она есть в действительности в том смысле, о котором говорил Карл Маркс следующее:

  "То, что существует для меня благодаря деньгам, то, что я могу оплатить, т.е. то, что могут купить деньги, это – я сам, владелец денег. Сколь велика сила денег, столь велика и моя сила. Свойства денег суть мои – их владельца – свойства и сущностные силы. Поэтому то, что я есть и что я в состоянии сделать, определяется отнюдь не моей индивидуальностью. Я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила, сводится на нет деньгами. Пусть я – по своей индивидуальности – хромой, но деньги добывают мне 24 ноги; значит, я не хромой. Я плохой, нечестный, бессовестный, скудоумный человек, но деньги в почете, а значит в почете и их владелец. Деньги являются высшим благом – значит, хорош и их владелец. Деньги, кроме того, избавляют меня от труда быть нечестным, – поэтому заранее считается, что я честен. Я скудоумен, но деньги – это реальный ум всех вещей, – как же может быть скудоумен их владелец? К тому же он может купить себе людей блестящего ума, а тот, кто имеет власть над людьми блестящего ума, разве не умнее их? И разве я, который с помощью денег способен получить все, чего жаждет человеческое сердце, разве я не обладаю всеми человеческими способностями? Итак, разве мои деньги не превращают всякую мою немощь в ее прямую противоположность?

  "...Деньги являются, следовательно, всеобщим извращением индивидуальностей, которые они превращают в их противоположность и которым они придают свойства, противоречащие их действительным свойствам."

  "В качестве этой извращающей силы деньги выступают затем и по отношению к индивиду и по отношению к общественным и прочим связям, претендующим на роль и значение самостоятельных сущностей. Они превращают верность в измену, любовь в ненависть, ненависть в любовь, добродетель в порок, порок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость в ум, ум в глупость."

  Уяснив это можно вполне понять за что и почему Генрих Манн обрушивается сатирой на мещанство с такой энергией.

  Учитель Гнус, 1905

  Занятная, но несколько гадливая история об излишне патриотично настроенном обывателе в захолустном прусском городке. Главный герой реакционер строящий из себя праведника небесного. Он защищает правительственные учреждения, веру и почитание "отцов общества" в самом раболепном духе. Занимаясь преподавательской деятельностью он стремится всех подвести под единую гребёнку беспрекословного подчинения авторитету в духе "бурсы"(общежитие при духовном образовательном учреждении) о котором с таким красноречием рассказывал Николай Помяловский. Однако, как говорил Фридрих Шиллер: "Притязание разбивается о притязание, стремление о стремление, мощь о мощь. Право на стороне победителя, а закон для нас — лишь пределы наших сил". Этот видный реакционер имея хлюпкое телосложение, робкий голос, незавидную внешность и плоский ум не в состоянии был "притязать". Засим достопочтимый учитель Нусс стал воплощённым всеобщим презрением, учителем Гнуссом. Это произведение роскошно в том смысле что главный герой - безусловно крайне отрицательный персонаж уровня Иудушки Головлёва. Такая литература крайне редкое явление и потому вызывает безусловный интерес. Поборник общественной морали постепенно научается видеть прелести жизни о которых писал знаменитый Вольтер, а именно:

  "Кто свят ему — Христос иль Магомет? Маргутте отвечал: «Ни в чох, ни в сон Не верю я,—но верую в цыпленка, Когда на славу подрумянен он. А пуще верю я в стакан вина, Душа той верой будет спасена. Три главных добродетели мне святы: Зад, глотка и игра. Вот мой ответ."

  Познакомившись с содержанкой и ударившись в самый необузданный разврат он научается жизни в самом блестящем смысле этого слова. Открыв игорный дом для обеспечения беспрепятственного потока доходов на содержание дорогой возлюбленной он постепенно втягивает в свой вертеп весь захолустный буржуазный городок, научая новой общественной морали своих бывших выпускников.

  Верноподданый, 1912

  «Бродяги, не помнящие родства, засевшие в распущенном ныне рейхстаге, посмели отказать нашему несравненному кайзеру в средствах, необходимых для борьбы за величие империи... Так будем же достойны нашего великого монарха и сокрушим его врагов! Вся наша программа — это кайзер! Кто не за меня, тот против меня. На одной стороне крамола, на другой — партия кайзера».

  Трогательная история несколько напоминающая читателю "Города и годы" Константина Федина. Это острая сатира на филистерство выпущенная незадолго до начала Первой мировой войны. Главный герой каноничный буржуа для которого все окружающие служат удобрением для его успеха. Он, конечно, бывает по-человечески "сочувствует" тому или иному явлению жизни, но в целом вектор его развития направлен на личный успех наперекор всему вызывающему сочувствие. Автор заставляет читателя испытывать почти физическое отвращение и гадливость. Особенно трогательна одна из узловых точек "падения" Дидериха Геслинга, где он самым унизительным образом растаптывает доверие Агнес, лишает её чести и достоинства, а её старика доводит почти что до помешательства. Старик разорился и она стала больше не нужна Дидериху. Из очаровательной навеки любимой она превратилась в грязную нищенку. Он выбрасывает её как перчатку. Sancta simplicita его любви также переменчива как флюгер от лёгкого дуновения, ведь его действительная любовь ничто иное как капитал. Автор показывает что для мещанина деньги - единственное мерило ценности. И тем ценнее человек, чем больше материальных благ он стяжал:

  "Жадно, подозрительным взглядом выхватывал фразу то тут, то там. «Я так несчастлива...» — «Слыхали мы!» —отвечал мысленно Дидерих. «Я не отваживаюсь пойти к тебе...» — «Твое счастье!» — «Это ужасно, что между нами встала такая стена...» — «Хорошо, что ты сама это понимаешь!» — «Прости меня за все, что произошло. Или ничего не произошло?..» — «С меня хватит!» — «Я не могу больше жить...» — «Старые песни!» И он решительно бросил письмо в ящик, где хранилось его собственное, к счастью не отосланное, послание, написанное одной безумной ночью, когда он утратил чувство меры. Неделю спустя, возвращаясь поздним вечером домой, он услышал за собой шаги, как-то особенно прозвучавшие. Он круто повернулся: он увидел женскую фигуру; женщина остановилась и стояла, слегка подняв руки с раскрытыми ладонями. Уже отпирая дверь и входя, он все еще видел ее в полумраке улицы. В комнате он не зажег света. Он стыдился осветить комнату, некогда принадлежавшую ей, зная, что она стоит внизу, во тьме, и жадно вглядывается в его окна. Шел дождь. Сколько часов она ждала? Несомненно, она все еще стоит там и на что-то надеется. Это было невыносимо! Он рванулся к окну, хотел распахнуть его — и попятился. Неожиданно для себя он вдруг очутился на лестнице, с ключом от входных дверей в руках. Едва успел опомниться и вернуться. Наконец он заперся и стал раздеваться. «Побольше выдержки, милейший!» На этот раз ему не так-то легко удалось бы вывернуться. Девушку, конечно, жалко, но ведь на то была ее воля. «На первом месте — мой долг перед самим собой». Утром, плохо выспавшись, он даже рассердился на нее за эту попытку вновь выбить его из колеи. В такой момент, зная, что впереди у него экзамен! Не бессовестно ли! Впрочем, это вполне на нее похоже. Эта ночная сцена, эта роль нищенки под дождем придали теперь ее образу что-то подозрительное и жуткое. В его глазах она окончательно пала. «Никаких уступок, ни в коем случае!» — поклялся он себе и решил переменить квартиру, «даже если придется пожертвовать уплаченным задатком»."

  "Дидерих встал, соблюдая подобающее в таких случаях спокойствие. — Надеюсь, вы не откажетесь от сатисфакции? — сказал он. Геппель закричал: — Да, это было бы вам кстати! Соблазнить дочь и застрелить отца. Вполне достойный вас подвиг чести. — Что вы понимаете в вопросах чести! — Дидерих тоже начал горячиться.— Я вашу дочь не соблазнял. Она сама этого хотела, а потом я уж не мог с ней развязаться. Эта черта у нее от вас.— И распаляясь: — Где доказательство, что вы не были с ней в сговоре? Это западня!"

  Просто замечательно показан аппарат взаимодействия крупнейших собственников с местными представителями власти захолустного Прусского городка в котором триумф, удача и блага жизни безусловно достаются самым беспринципным и жадным отбросам человеческого рода: "— Отныне я сам становлюсь за штурвал. Курс, взятый мною, верен, я поведу вас к благоденствию. Всех, кто хочет мне помочь, приветствую от души, тех же, кто вздумает стать мне поперек дороги, сокрушу! Он попытался метнуть испепеляющий взор, кончики его усов полезли вверх. — Здесь только один хозяин, и это — я. Лишь перед богом и собственной совестью обязан я держать ответ. Всегда буду вам отцом и благодетелем. Но помните: любые бунтарские ползновения разобьются о мою несгибаемую волю. Если обнаружится, что кто-либо из вас снюхался... Он вперил взгляд в чернобородого механика, придавшего своему лицу загадочное выражение. — ...с социал-демократами, я немедленно вышвырну его вон. В моих глазах всякий социал-демократ — это враг моего предприятия, враг фатерланда... Вот так. А теперь беритесь за работу и как следует поразмыслите над тем, что я сказал."

  Уничтожение рабочего движения, сокращения заработной платы, увольнение недовольных и активных "профсоюзников", заигрывание с рабочим движением путём "социал-демократического" шаржа в Рейхстаге и выкачка государственного (общественного) бюджета Германии в частные руки предпринимательства и главного героя в особенности, обо всём этом книга. Дидерих показан не хищной акулой бизнеса, но никчёмным и недалеким обывателем, о каких говаривал Жан де Лабрюейр следующие слова: "Бывают недоумки и, дерзну сказать, даже круглые дураки, которым удается занять важную должность и жить до конца дней своих, утопая в изобилии, хотя никому и в голову не приходит утверждать, что они добились этого трудом или предприимчивостью. Кто-нибудь — чаще всего просто случай — подвел их к источнику и сказал: «Хотите воды? Зачерпните». И они зачерпнули."

  Роскошно показано как непоправимо мещанская натура главного героя вливается в общем фарватере в поддержку всего движения фрайкора и шовинизма. Генрих Манн широкими мазками начертал все наиболее реакционные элементы общественной жизни немецкого народа на всём подготовительном промежутке начиная с 1890-х годов: "Мое предприятие требует от меня больших жертв, оно возлагает на меня тяжелое бремя труда и ответственности, и после всего рабочие еще смеют идти на конфликты со мной. А почему? Потому, что мы не единодушны в борьбе против красной опасности, потому что есть работодатели, которые плывут в фарватере социал-демократов, как, например, зять господина Бука, Лауэр. Он привлек рабочих своей фабрики к участию в прибылях. Это же безнравственно! — Дидерих метнул испепеляющий взор.— Это значит подкапываться под существующий порядок, а я держусь той точки зрения, что порядок в наше суровое время необходимее, чем когда-либо. Поэтому нам требуется твердая рука, а наш несравненный молодой кайзер и правит нами твердой рукой. Безоговорочно объявляю себя слугой его величества..."

  Эта книга не остаётся недосказанной, но рисует целые тенденции, которые впоследствии приведут народные трудящиеся массы к страшным несчастьям двух мировых войн. Генрих Манн написал цеую трилогию «Империя» (Kаiserreich) и Верноподданный (Der Untertan) лишь первая часть этого цикла. Написано в форме едкой сатиры. Тут нет пророческого и обличительно-трогательного наставления в духе Льва Николаевича Толстого и его "Одумайтесь!" 1904 года. Это творение ужасает своей "будничностью". Автор показал неотвратимую логику общественных явлений. Вывернул наизнанку саму сущность буржуазного мещанства скрытое под спудом всевозможных наслоений, иллюзий, убеждений, самообмана эксплуататорского класса. Это удручающее чтение до боли актуально в наши дни. Произведение иной раз настолько крамольно что невозможно привести наиболее искрометные цитаты.

  Красноречиво сказано по поводу произведения рецензентом А. Дмитриевым:

  "Г. Манн сгущает и гиперболизирует социальные черты немецкого буржуа-националиста, юнкера, либерала и социал-предателя. Он создает их обобщающие типические маски. При этом всемерно подчеркивает все уродливое, отвратительное и нечеловеческое в их социальном облике. Образы буржуа Геслинга и юнкера Вулкова часто приобретают прямо-таки звериные черты — кошачьи у Геслинга и волчьи у Вулкова. Гиперболизации тесно сопутствует в романе прием контраста. Внутренняя аморальность, пустота и ничтожество Геслинга предстают в пышном одеянии хвастовства, крикливых речей, театральных жестов, многозначительной мимики. Шлюха выступает в обличье скромной пасторской дочки. Острое, язвительное оружие сатирического осмеяния для автора «Верноподданного» — путь духовного преодоления вильгельмовской Германии."

  Кобес, 1925

  Небольшая но крайне интересная новелла об обезличенном представителе крупнейшего монополистического капитала. Мощная гротескная история с увлекательными выводами что показывает читателю внутреннюю логику действий представителей крупнейших концернов Веймарской республики, которые действовать иначе не могут в силу независящих от них самих причин. Как стихия, неотвратимая и всепоглощающая, перемалывающая человеческие жизни. Прилагаю крайне занимательный отрывок в некоторых местах имеющий вдохновленные порывы поднимающие автора до высоты памфлетов Лафарга:

  "Начальник отдела пропаганды продолжал: — Среднее сословие отдало все, что имело. Мир праху его. Ну, а теперь пусть вкалывают! Черед за рабочими. Для нас они обязаны расстаться не только с заработком, но и с гораздо большим. Двадцатичасовой рабочий день! Это же целое состояние! Капитал, величайший в мире! Внушить им, что они должны отдать его, выдать на-гора, подарить! Иначе — крах и крышка! Вот моя стратегическая идея. И я осуществлю ее во что бы то ни стало или пущу себе пулю в лоб. Быть немцем — значит идти на все. — И генерал закурил новую сигару. Теперь заговорил начальник социального отдела. — Мы достигли пока всего-навсего шестидесяти тысяч самоубийств в год,— с горечью произнес он.— На общественные средства — как отечественные, так и иностранные — живут двадцать миллионов. Всё еще живут, хотя их право на жизнь уже давно перешло к нам — к нам, господа! Спрашивается, может ли какая-либо пропаганда добиться, чтобы все они покончили самоубийством? А ведь это — те самые двадцать миллионов, которым даже наш известный пацифист заявил, что им пора на тот свет. И мы на деле покажем, им, что для них это — наилучший выход. Отменить расходы на социальные нужды! — Уменьшить оклады! — бросил начальник отдела экономии.— Сократить число служащих! — Прекратить расходы на культурные цели! — потребовал начальник отдела культуры. — Упразднить жизнь,— заключил начальник социального отдела. При столь уже крупных своих заслугах он все еще сохранял юношески прелестное лицо. Жесты его были не без претензии на благородство. Впечатление портила только акулья пасть.— Упразднить жизнь,— повторил он, решительно щелкая ею.— Мы — хозяйство. И жить должны не люди, а хозяйство. Сохранить следует не жизнь, а субстанцию. Перед нами одна проблема: продержаться, не потеряв своего значения и сконцентрированного капитала, пока не перемрет с голоду столько пароду, что остаток будет в самый раз для нашей системы. А система — это мы! Мы — вот единственная идея!"

  О Генрихе Манне не говорят, он не пользуется популярностью, однако это не умаляет острой актуальности его творчества. Конечно, это не Лев Толстой, но эстетика Манна сильна тем что он крупный выразитель интересов угнетённого класса. И в этом выражении общего он сам, как писатель становится сильнее, острее, ярче.

  

  Читать далее

  11 понравилось

  2

  359

Цитаты

Подборки с этой книгой

• 

  Библиотека всемирной литературы

  • kamushkina
  • 201 книга
• • 
  • 
  • 

  Deutschland / Германия

  • Desert_Rose
  • 710 книг
• 

  Книжные полки

  • Lelly_Sparks
  • 1 667 книг
• • 
  • 
  • 

  есть дома в бумажном варианте

  • sherva
  • 2 523 книги
• • 
  • 
  • 

  Библиотека

  • massarubra
  • 720 книг