Из круга женского

Вы никогда не задумывались о том, что страдаете лунатизмом, но не знаете об этом? Мне иногда кажется, что все в этом мире — лунатики. И даже сам мир — лунатик. И страшно порой окликнуть его на карнизе красоты или истины — сорвётся… в войны и катастрофы, землетрясения. Ах, как часто мы окликаем не вовремя любовь, дружбу… и они тоже, срываются, в миге от бездны и неба: миг… и шагнуть в лазурь. Дружба срывается в любовь, а любовь... она словно всегда летит куда-то и падает. Мои письма к любимой женщине, тоже страдают лунатизмом: им не спится по ночам и они, не помня себя… блуждают по паркам, безлюдным переулочкам; иногда такое письмо-лунатик, с нежным стихом, приходит не к любимой, а к моей близкой подруге.

Однажды я стоял ночью на крыше, у бездны: от неразделённой любви желая покончить с собой. С грустной улыбкой я заметил рядом с собой на карнизе, бледно-сизый цветок. Он пророс у самой бездны. Мне тогда подумалось, что он тоже, хочет покончить с собой, что он тоже — лунатик. Так цветок спас мне жизнь: той ночью я читал ему свои стихи, а он внимательно слушал, слегка покачиваясь на ветру, словно грустный ангел.

Не так давно, в букинисте, я встретил книгу-лунатика: Таинства игры. Она была не в мемуарах, и даже не на полочке с поэзией. Бог весть каким образом она попала к книгам по математике и квантовой физике. Она лежала сверху них и привлекла мой взор своей бледно-лазурной обложкой: так порой над серыми крышами домов утром всходит… синева. Да-да, не солнце, а робкая синева, так что кажется, солнце стало синевой, что-то удивительное случилось этой ночью, и потому утром взошло не солнце, а сразу — небо и рай. На книге было имя женщины — Аделаида Герцык, и фотография её с маленьким ребёнком.

Я знал о ней немного: очень близкая подруга Цветаевой, которая посвятила ей свой сборник стихов «Волшебный фонарь», сделав надпись: «Моей волшебной Аделаиде». Именно в московском доме этой удивительной женщины, Марина познакомилась с Софьей Парнок, близкой и нежной подругой самой Аделаиды. Уже позже, я окунулся сердцем… нет, упал сердцем, в жизнь и творчество Аделаиды. Это какое то чудо и безумие: чудо — жизнь и творчество Аделаиды, этой грешной-святой от поэзии. А безумие — что об этом чуде никто не знает. Никто не знает о её гениальной повести «Неразумная». На лл есть много читателей и отзывов на пошлейшие и глупейшие книги прошлого и настоящего, но повесть Аделаиды — словно в одиночестве.

Это тоже безумно до грусти, как если бы в Дрезденском музее висела картина Рафаэля — Мадонна с младенцем, но мимо неё проходили, не замечая. Словно.. её могут увидеть только чистые сердцем. И вот у неё порой останавливаются дети, парочка влюблённых, сумасшедший… охранник ночью, с фонариком и блаженной улыбкой на лице. Достоевский однажды сказал, что если бы кончился мир и человечество предстало бы пред богом, то, склонившись на колени, оно протянуло бы ему книгу — Дон Кихот, кротко промолвив: так мы поняли эту жизнь… Знаете… после этой повести, нежно-нелепыми и детскими кажутся многие мировые шедевры. Если бы бог был… то женщина, да, именно женщина, протянула бы ему эту повесть Аделаиды Герцык, сказав, Что таков наш путь к богу, человеку, искусству и истине…

Мне иногда кажется, что ангелы существуют. Нет, они не с сияющими крыльями… но иногда они тайно участвуют в красоте природы и творчестве. В светлом шелесте перелистываемых страниц «Каренины» Толстого, «Идиота» Достоевского и «Русалочки» Андерсена, есть что-то от реющего крыла ангела, цедящего синеву сквозь крыло. С такой книгой как у Аделаиды, хочется уйти подальше от людей, за город, в вечереющий лес, и пожить вместе с нею и зверями милыми, наедине. Лечь с нею в прохладную траву, обняв, и заснуть с блаженной улыбкой. А через несколько дней, чуть не сошедшая с ума от переживаний, любимая женщина, спросит: где ты был? И ты грустно улыбнёшься… выдерживая паузу, протянешь руку и шёпотом заговорщика, прошепчешь: ты правда хочешь это знать? Тогда пошли со мной… И вот вы идёте за город. Сумерки, звёзды цедятся сквозь шелест листвы… Любимый человек на миг остановился возле тёмного леса: Саш… а куда мы идём? Мне страшно. Слышишь, кто-то воет в лесу… - Не волнуйся, он с нами. Всё хорошо. И звёзды с нами, и этот добрый шелест листвы.. - Саша.. ты здоров? Я уж и не знаю что думать. Ты.. не маньяк? - Мм… нет. Давай руку, не бойся.

И вот мы входим в лес. Сумерки слегка снежатся…(хорошо вышло… 3 «с» подряд с долгим карим «е», словно лунатики-снежинки мерцают в темноте) посреди жёлтой листвы и травы, лежит сизая книга Аделаиды Герцык: она играет со снегом и тихо опадающей листвой, словно с детьми. Маленький рай… Сколько весит душа? 21 грамм? Есть удивительные произведения, как повесть Аделаиды, в которой на нескольких страницах словно выплеснута вся душа и судьба. Эти страницы — вес души. Чтобы глубже понять повесть, нужно знать некоторые моменты жизни Аделаиды Сегодня 21 ноября. В этот день в 1925 г. София Парнок написала пронзительный стих на смерть Аделаиды Герцык.

И голос окликнул тебя среди ночи, и кто-то, как в детстве, качнул колыбель...

В этот день мне хочется много нежного сказать об Аделаиде и о её удивительной повести. Аделаида в детстве была удивительной девочкой и играла в странные игры… с душой и богом. Она вспоминала потом, что есть дети, играющие в нормальные, словно бы солнечные игры, а есть иные дети, словно грустные цветы в вечной тени забора: там теневые игры и вечное томление по свету, как чуду. Маленькая Адель словно витала сердцем в облаках. Однажды, на Святую Троицу, она очаровалась зелёными веточками берёз на полу в гостиной — весна, словно бог, тихо вошла в дом… Для неё это было так безумно, блаженно.. как поэзия. Мама попросила её и младшую сестрёнку помочь достать сахар для торта и Адель уронила, просыпала сахар на пол. И это тоже было так таинственно и странно.. и словно тоже как то связано с богом и праздником. Адель улыбнулась и сказала сестрёнке, что так нужно, как и веточки берёз. И с тех пор она и сестрёнка на Троицу, скрывались в подвал и там рассыпали сахар: это была их игра, обряд детства.

Игрой было для Ады мечтание, что она в средневековом монастыре, и её наказывают за что то. Подросток ещё, она тихо поднималась с постели ночью, раздевалась до гола и ложилась на холодный пол, и смотрела, смотрела через потолок, на незримые звёзды, незримого бога… Этот мотив «игры» стал лейтмотивом жизни Ады, её тайной мукой и раздвоением души: всё есть игра — и искусство, и религия, и дружба и любовь. И в этой игре происходит общение с душой и богом. И ещё с кем-то… Но эта игра мучила Аду. Дионистический мотив игры стремится заслонить, заместить собой мир. Словно ребёнок-арлекин, он ещё не понимает в каком мире он живёт — тлеющим без бога и истины, любви. Потому игра искушает поклониться себе, как высшей реальности, где нет боли и печали: вокруг войны, гибнут дети и распинаются боги, а душа-ребёнок играет во что-то.. с таинственным незнакомцем, улыбающимся демоном, и не замечает безумия, которое приближается к нему. К слову, в этом плане Адель близка к поэтике Андрея Платонова. У него встречается образ гибели Христа-младенца в безумном мире людей, живущих чем угодно — разумом, идеалами достатка и сытости, но не любовью.

Когда Ада была маленькой, ей хотелось взять мир, его хрупкую красоту, под охрану, от убивающих её взглядов взрослых. Она в игре словно возвращала миру его утраченный смысл. Но это Донкихотство вело её душу к бездне. Да, давало крылья души, но они всё чаще бились в сияющей пустоте, и нравственное начало в ней, жизнь духа, словно ребёнок, оставалось в забвении и зарастало тернием. Ада мучается выбором между жизнью и игрой. Выходит замуж за хорошего и милого, но совершенно чуждого ей человека. Пишет стихи, ходит в маленькую церковку в лесу.. но понимает, что это тоже, не то. И стихи, и брак, и церковка. Её жизнь тихо идёт в пустоту, словно русалочка, она хочет сказать себе и жизни что то главное, но не может. Её мучает экзистенциальное чувство вины. Так где же любовь? Без неё душа на земле умирает ещё при жизни…

Строка из её стиха: Заросла тропа моя к богу… На страну обрушивается морок революции. Тоже, своего рода игра, тьмы в людях и надежды, разума и безумия. Аду сажают в тюрьму, мытарят там пару месяцев, она видит расстрел матери и ребёнка… и затем её выпускают… за её же стихи: следователь оказался поклонником поэзии. Она живёт впроголодь со своими двумя детьми в Крыму, носит со старшим сыночком одну рваную обувь на двоих. Любопытно, что этот мотив Золушки, словно бы зло повторился в жизни, ибо написан он был ещё в её повести. Более того, в повести отразилось множество сказок, и в этом плане это метаповесть: Русалочка, Спящая красавица, Крысолов, Красная шапочка и т.д.

Странное дело: когда жизнь рухнула, дом забрали и существование сквозится синевой, словно осенняя листва, Ада наконец-то понимает что-то главное в жизни: примирение игры с жизнью, творчества с богом. Маленький сын умирает от голода и вечером, перед сном, шепчет матери: мамочка… дай мне поесть, или убей. Похоже на диалоги из рассказов Платонова… Разве тут до стихов? После таких слов, смешно и стыдно и писать самому и читать Достоевского, Пушкина, с его милыми трагедиями. Хотя и в этом аде, Адель пишет стихи, на краешке стола, готовя детям еду.. из рациона святых, или птичек небесных. Стих сыну:

Откуда ты, мальчик таинственный, Из близких иль дальних, стран? И правда ли то иль обман, Что сын ты мне, мой ты, единственный?

И ещё, таинственный и пронзительный стих, важный для понимания повести «Неразумная».

С дальнего берега, где, пылая, Встает заря, Мир озираем, в него играя, Дитя и я. Tак незнакомо и так блаженно Нам все кругом, Нас колыбелит душа вселенной — мы в ней плывем. Люди и звезды, слова и взгляды Как дивный сон… Столько любить нам, и столько надо Раздать имён! Образы смутные жизни старой Скользят вдали — Где их душа? И какие чары Тот путь смели? Утро зареет. Мы все воскреснем, В любви горя. Будет учиться цветам и песням Мое дитя.

Удивительный стих, чем-то напоминающий апокалиптический конец поэмы Перси Шелли «Лаон и Цитна». Мать и сын за рекой смерти, смотрят на грустный мир взором души.. из стиха Тютчева Она сидела на полу и груду писем разбирала. А вообще стих и сама повесть, чем-то смутно напоминают нежнейший в своей трагичности апокриф Маленького принца Экзюпери: мать с сыном на далёкой и тихой планете, и роза, и зверёк, и никого больше… ни горя, ни смерти. Сын Аделаиды — Даля, вырастет удивительным человеком, в душе которого продолжится мука души и игры матери. Он будет писать стихи, увлечётся музыкой чисел математики, трепетно, по заросшей тропе к богу, сердце будет влечься в лабиринты тайн мира, и не важно, сумеречная ли это путаница леса, строчек стихов, сплетённых рук любимой в ночи на его шее, груди… Далю расстреляют в 27 лет (в 1938 г), в день рожденья мамы, уже умершей к этому времени. В отношении повести, это тем более пронзительно, что в ней ребёнок героини падает со стола (образ Голгофы), на котором мать оставила его, проведя до этого по расставленным на полу стульям, словно через мост с бездной, но увлекается игрой, оставляя сына наедине с игрой и душой. Ребёнок падает в бездну и разбивает голову в кровь: предчувствие расстрела сына?

Читая письма Дали незадолго до смерти (как чудно рифмуются имена матери и сына! Адель и Далик… словно он — её душа, словно в стихе Ады о реке на том свете, у ног женщины — ребёнок-душа), словно подсматриваешь сны уже умершей к этому времени Адель. Далик словно продолжает метания матери в безумном мире, где бог молчит и говорит тьма: «Скажи, успокой меня, есть ещё ангелы?» Безмерная душа, мечется в мире мер, скитается босиком по крымским горам и ночным лесам.. словно душа неприкаянная, словно желая этим быть ближе к умершей матери: в её повести она мечтала с сыночком сбежать ото всех: от семьи, безумного мира… и даже — себя. Она желала сесть на поезд и уехать куда глаза глядят и выйти на полустанке где лишь ветер и лес шелестит вечерней синевой, и уйти дальше, дальше, затеряться в природе, словно в душе и боге.

Вы представляете себе это апокрифическое художественное чудо, как Анна Каренина похищает сына ночью и убегает с ним, садится в поезд и едет… выходит ночью в поле. В звёзды выходит. В пустоту, словно в открытый космос. Её не отпускает смятение души и вина. В итоге она кончает с собой… вместе с ребёнком бросаясь под поезд. Этого нет в повести, но медеевы тени, нарастают словно в аду, протягиваясь к ребёнку со всех сторон, словно в детстве к кроватке — тени от ветвей на осеннем ветру. Далик пишет в дневнике: Природа — самое лучшее, что есть на свете. Загробный мир мне представляется в виде природы и леса. Душа Дали хочет затеряться в лесу, в сумерках жизни, искусства, в дебрях любви. Он идёт к богу и матери, по заросшей тропинке её стихов…

Начинается повесть в какой-то ангелической тональности: мать играет на полу с маленьким сыном и они нежно ссорятся. И здесь снова словно бы вспыхивает мотив стиха Тютчева: она сидела на полу… Т.е. тема игры — как основа мира. Может так и зародился мир? Мать просто играла в цветах с ребёнком-богом… Из кусочков картинок, они составляют пейзаж: пустыня, синее небо, тоже, бескрайнее, как пустыня, и одинокий верблюд идёт по пустыне; кажется, он идёт по ней уже 2000 лет… он осуждён вечно идти по ней, он идёт по воздуху, ночи, идёт мимо луны, к далёкой звезде… быть может, Вифлеемской. Разумеется, мать рисует пейзажи свой души, тоски. Иной раз игра матери с ребёнком, заменяет ей посещение психотерапевта. Ах, порой такие бездны души открываются и полыхают перед ребёнком! Чувствует ли он этот таинственный свет? Чувствует, но не может осмыслить, и лишь порой, ангел в нём, что-то скажет матери, не глядя на неё, продолжая играть, и даже сам не поняв, что сказал, а мать замрёт изумлённо над игрой…. словно лунатик над бездной: и улыбнётся она тихо, словно она с ангелом играет, исповедует ангелу… и он её понимает.

Так и мальчик в повести. Он решил украсить эту пустыню — мельницей. Вроде бред, да? Откуда мельница в пустыне? Для взрослого, с его разумом, этим вечным ребёнком перед вечностью, это бред. А для ребёнка… обыкновенное чудо, словно маленький принц Экзюпери, он просто хочет населить пустыню — добром. Да и верблюду будет веселее. Есть в этой сценке что-то от вечного спора о боге, истине, любви. Правда? Итак всё просто это решается… если посмотреть глазами ребёнка.

У героини повести, Ольги, вроде есть всё: семья, достаток, ребёнок… Что ещё нужно? Почему же душа несчастна и томится? «Умереть нельзя и уснуть нельзя..» Это тоже из стиха Адель: экзистенциальное томление, вырывающееся за пределы разума, тела, земного счастья. Похоже на клаустрофобические метания души Сильвии Плат с её романом «Под стеклянным колпаком» Желание вырваться куда-то, сбросить с себя не только безумие мира, но и саму плоть, тесно и душно обнявшую душу, словно смирительная рубашка.

Мне вдруг подумалось… что данная повесть Адель, изумительно перекликается с пронзительным рассказом Шарлотты Перкинс — Жёлтые обои. Этот рассказ, тоже, трагической рифмой детства примыкает к повести Адель: он был написан как отклик на послеродовую депрессию. Известно, что для женщины это экзистенциальный период, который не снился и Сартру. Женщина в это время — Офелия экзистенциализма: она может убить себя и даже ребёнка, или себя и ребёнка. Не случайно, мать, словно поэт, говорит о себе и ребёнке — мы: мы покушали, мы поспали… Нежнейшая, райская шизофрения. Это её творчество, её мука и счастье: её всё. Её общение с богом и душой. Порой это так же нормально для женщины, как убить в себе какое то чувство… к кому либо. Тут уже сфера трансцендентности, мало понятная на земле.

Но если дышать в мире нечем, жить некуда? Тема русалочки выброшенной на берег и задыхающейся без любви. Поэт порой уничтожает свои стихи. Женщина — свою душу, ребёнка. И себя: ребёнок это её пуповина  и связь с миром. Погибнуть — словно родиться в смерть. Это архетип Медеи, и даже больше, попытка стать сразу — душой: ребёнком в вечности. В Жёлтых обоях, молодая жена с мужем переезжают в заброшенный домик возле чудесного леса, чтобы женщина смогла поправить своё душевное здоровье. Ей отводится странная комната с жёлтыми старыми обоями, со странными стигматами былой боли: словно в этой комнате раньше находился душевнобольной… или ребёнок умирал.

Муж оставляет женщину наедине с собой. Он занят собой, работой… а душа женщины, словно Эдемский сад, зарастает осенью, болью, одиночеством: она тихо сходит с ума, теряясь душой в узорах обоев. И если академические идиоты разглядели в рассказе гимн эмансипации женщины, то в повести Адель, реальная проблема эмансипации.. но не женщины, а вообще — души, в этом безумном мире. Вместо жёлтых обоев в повести Адель — привычный до тошноты мир, с поступками мужчин и женщин, их чувствами, мыслями, мечтами, кошмарно убогими и словно бы повторяющимися из века в век, как узоры старых обоев. И нет спасения и опоры нигде: нянечка ребёнка — словно дракон из сказки, фактически отняла и присвоила ребёнка. И в этом плане ребёнок олицетворяет ещё и душу женщины. Муж… он вечно в разъездах. Есть в нём что-то от ангелов: светлый, хороший… приедет на пару дней, погладит по плечу… и снова исчезает, оставляя с безумием мира. А кто… душу озябшую согреет, погладит, хоть раз?

На сцене появляется… любовник. Но это выглядит так, словно лермонтовский демон искушает Тамару. Душа женщины, словно лунатик, идя по карнизу отношений, понимает, что и это всё не то. Словно мир заколдован и всё в нём до предела нелепо, карикатурно: и муж, и няня-дракон и любовник. Душа задыхается, сходит с ума: этот экзистенциальный род сумасшествия ещё не был описан в искусстве: мать и дитя — как одно целое, как раздвоение личности: это единое, мучительно-прекрасное существо. Мать хочет похитить его, убежать с ним… сесть в ночной поезд и выйти в ночном поле, выйти в звёзды. По сути, женщина тайно мечтает, чтобы похитили её: но это не человек…

Эрих Фромм писал:

Человек нуждается в драматизме жизни и переживаниях, и если на высшем уровне своих достижений он не находит удовлетворения, то сам создаёт себе драму разрушения.

Женщина в повести, заигрывается. Она как лунатик — по ту сторону добра и зла. И это соблазнительно: сквознячки свободы и покоя.. Но её душа, томящаяся, бессмертная, словно бы спит и страдает, и бессознательно стремится к катарсису трагедии: пусть случится хоть что-то. Безумное и великое; конец света, мой конец, луна приблизится к земле... не важно: хоть бы что то случилось, что пробудило меня! Сам разум в этом мире, уже — спящее чудовище. Потому мир и безумен, надломлен и чёрен в своей основе — без бога и души, и потому всякая игра, игры разума, цивилизаций, с их мечтою о достатке и сытости плоти (это сейчас модно на западе — тело, вместо бога и души), ведёт к бездне, словно лунатиков на карнизе: да, у повести есть ещё и эсхатологическое прочтение. Этот разумный мир, падший мир, слишком безумен для мира души и любви: заигрываясь с ним, летящим тихо в бездну, можно и самому сорваться в неё… или снова убить бога, «распять ребёнка-Христа».

Конец повести, словно листва в осеннем Эдеме, сквозится синевою и звёздами, каким-то 5-6 измерением: трагедия с ребёнком пробуждает в женщине — небо, любовь, этот высший разум, ту тропу души, заросшую звёздами, по которой не смогли выбраться ни герои Сильвии Плат, ни Шарлотты Перкинс. Можно называть это тайной русского пути, а можно и просто — тайным путём души, в этом безумном мире, где драконы порой лучше людей. Есть что-то пронзительно новозаветное в концовке повести, что быть может снилось Марии или… маленькому Христу, когда он однажды, среди ночи, заплакал и вскрикнул во сне и мама его обняла и прижала к себе.

Аделаида Герцык (стоит). Маленький Далик на руках у нянечки.