Из круга женского

Русская литература в последние годы вызвала к новой жизни множество забытых и вытесненных имен; особенно много вновь открытых поэтов принадлежит Серебряному веку. Одним из таких забытых, но весьма ярких представителей литературы на рубеже XIX-XX веков является Аделаида Герцык. В книге собрано ее творческое наследие, включая лирический дневник и философские размышления. В своей поэзии, в основном религиозного и мистического содержания, Герцык выходит из литературы модерна навстречу тоталитарному...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,3

28 оценок

5
32%
4
61%
3
7%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 29Хотят прочитать 69

Рецензии

laonov21 ноября 2022 г.
Бессонница сердца (чуточку больше, чем просто рецензия)
Вы никогда не задумывались о том, что страдаете лунатизмом, но не знаете об этом?
Мне иногда кажется, что все в этом мире — лунатики. И даже сам мир — лунатик.
И страшно порой окликнуть его на карнизе красоты или истины — сорвётся… в войны и катастрофы, землетрясения.
Ах, как часто мы окликаем не вовремя любовь, дружбу… и они тоже, срываются, в миге от бездны и неба: миг… и шагнуть в лазурь. Дружба срывается в любовь, а любовь... она словно всегда летит куда-то и падает.
Мои письма к любимой женщине, тоже страдают лунатизмом: им не спится по ночам и они, не помня себя… блуждают по паркам, безлюдным переулочкам; иногда такое письмо-лунатик, с нежным стихом, приходит не к любимой, а к моей близкой подруге.
Однажды я стоял ночью на крыше, у бездны: от неразделённой любви желая покончить с собой.
С грустной улыбкой я заметил рядом с собой на карнизе, бледно-сизый цветок.
Он пророс у самой бездны. Мне тогда подумалось, что он тоже, хочет покончить с собой, что он тоже — лунатик.
Так цветок спас мне жизнь: той ночью я читал ему свои стихи, а он внимательно слушал, слегка покачиваясь на ветру, словно грустный ангел.
Не так давно, в букинисте, я встретил книгу-лунатика: Таинства игры.
Она была не в мемуарах, и даже не на полочке с поэзией.
Бог весть каким образом она попала к книгам по математике и квантовой физике.
Она лежала сверху них и привлекла мой взор своей бледно-лазурной обложкой: так порой над серыми крышами домов утром всходит… синева.
Да-да, не солнце, а робкая синева, так что кажется, солнце стало синевой, что-то удивительное случилось этой ночью, и потому утром взошло не солнце, а сразу — небо и рай.
На книге было имя женщины — Аделаида Герцык, и фотография её с маленьким ребёнком.
Я знал о ней немного: очень близкая подруга Цветаевой, которая посвятила ей свой сборник стихов «Волшебный фонарь», сделав надпись: «Моей волшебной Аделаиде».
Именно в московском доме этой удивительной женщины, Марина познакомилась с Софьей Парнок, близкой и нежной подругой самой Аделаиды.
Уже позже, я окунулся сердцем… нет, упал сердцем, в жизнь и творчество Аделаиды.
Это какое то чудо и безумие: чудо — жизнь и творчество Аделаиды, этой грешной-святой от поэзии.
А безумие — что об этом чуде никто не знает. Никто не знает о её гениальной повести «Неразумная». На лл есть много читателей и отзывов на пошлейшие и глупейшие книги прошлого и настоящего, но повесть Аделаиды — словно в одиночестве.
Это тоже безумно до грусти, как если бы в Дрезденском музее висела картина Рафаэля — Мадонна с младенцем, но мимо неё проходили, не замечая. Словно.. её могут увидеть только чистые сердцем.
И вот у неё порой останавливаются дети, парочка влюблённых, сумасшедший… охранник ночью, с фонариком и блаженной улыбкой на лице.
Достоевский однажды сказал, что если бы кончился мир и человечество предстало бы пред богом, то, склонившись на колени, оно протянуло бы ему книгу — Дон Кихот, кротко промолвив: так мы поняли эту жизнь…
Знаете… после этой повести, нежно-нелепыми и детскими кажутся многие мировые шедевры.
Если бы бог был… то женщина, да, именно женщина, протянула бы ему эту повесть Аделаиды Герцык, сказав,
Что таков наш путь к богу, человеку, искусству и истине…
Мне иногда кажется, что ангелы существуют.
Нет, они не с сияющими крыльями… но иногда они тайно участвуют в красоте природы и творчестве.
В светлом шелесте перелистываемых страниц «Каренины» Толстого, «Идиота» Достоевского и «Русалочки» Андерсена, есть что-то от реющего крыла ангела, цедящего синеву сквозь крыло.
С такой книгой как у Аделаиды, хочется уйти подальше от людей, за город, в вечереющий лес, и пожить вместе с нею и зверями милыми, наедине.
Лечь с нею в прохладную траву, обняв, и заснуть с блаженной улыбкой.
А через несколько дней, чуть не сошедшая с ума от переживаний, любимая женщина, спросит: где ты был?
И ты грустно улыбнёшься… выдерживая паузу, протянешь руку и шёпотом заговорщика, прошепчешь: ты правда хочешь это знать? Тогда пошли со мной…
И вот вы идёте за город. Сумерки, звёзды цедятся сквозь шелест листвы…
Любимый человек на миг остановился возле тёмного леса: Саш… а куда мы идём? Мне страшно. Слышишь, кто-то воет в лесу…
Не волнуйся, он с нами. Всё хорошо. И звёзды с нами, и этот добрый шелест листвы..
Саша.. ты здоров? Я уж и не знаю что думать. Ты.. не маньяк?
Мм… нет. Давай руку, не бойся.
И вот мы входим в лес. Сумерки слегка снежатся…(хорошо вышло… 3 «с» подряд с долгим карим «е», словно лунатики-снежинки мерцают в темноте) посреди жёлтой листвы и травы, лежит сизая книга Аделаиды Герцык: она играет со снегом и тихо опадающей листвой, словно с детьми.

Маленький рай…
Сколько весит душа? 21 грамм?
Есть удивительные произведения, как повесть Аделаиды, в которой на нескольких страницах словно выплеснута вся душа и судьба. Эти страницы — вес души.
Чтобы глубже понять повесть, нужно знать некоторые моменты жизни Аделаиды
Сегодня 21 ноября. В этот день в 1925 г. София Парнок написала пронзительный стих на смерть Аделаиды Герцык.

И голос окликнул тебя среди ночи,
и кто-то, как в детстве, качнул колыбель...
В этот день мне хочется много нежного сказать об Аделаиде и о её удивительной повести.
Аделаида в детстве была удивительной девочкой и играла в странные игры… с душой и богом.
Она вспоминала потом, что есть дети, играющие в нормальные, словно бы солнечные игры, а есть иные дети, словно грустные цветы в вечной тени забора: там теневые игры и вечное томление по свету, как чуду.
Маленькая Адель словно витала сердцем в облаках.
Однажды, на Святую Троицу, она очаровалась зелёными веточками берёз на полу в гостиной — весна, словно бог, тихо вошла в дом…
Для неё это было так безумно, блаженно.. как поэзия. Мама попросила её и младшую сестрёнку помочь достать сахар для торта и Адель уронила, просыпала сахар на пол.
И это тоже было так таинственно и странно.. и словно тоже как то связано с богом и праздником.
Адель улыбнулась и сказала сестрёнке, что так нужно, как и веточки берёз.
И с тех пор она и сестрёнка на Троицу, скрывались в подвал и там рассыпали сахар: это была их игра, обряд детства.
Игрой было для Ады мечтание, что она в средневековом монастыре, и её наказывают за что то.
Подросток ещё, она тихо поднималась с постели ночью, раздевалась до гола и ложилась на холодный пол, и смотрела, смотрела через потолок, на незримые звёзды, незримого бога…
Этот мотив «игры» стал лейтмотивом жизни Ады, её тайной мукой и раздвоением души: всё есть игра — и искусство, и религия, и дружба и любовь. И в этой игре происходит общение с душой и богом. И ещё с кем-то…
Но эта игра мучила Аду. Дионистический мотив игры стремится заслонить, заместить собой мир.
Словно ребёнок-арлекин, он ещё не понимает в каком мире он живёт — тлеющим без бога и истины, любви.
Потому игра искушает поклониться себе, как высшей реальности, где нет боли и печали: вокруг войны, гибнут дети и распинаются боги, а душа-ребёнок играет во что-то.. с таинственным незнакомцем, улыбающимся демоном, и не замечает безумия, которое приближается к нему.
К слову, в этом плане Адель близка к поэтике Андрея Платонова. У него встречается образ гибели Христа-младенца в безумном мире людей, живущих чем угодно — разумом, идеалами достатка и сытости, но не любовью.
Когда Ада была маленькой, ей хотелось взять мир, его хрупкую красоту, под охрану, от убивающих её взглядов взрослых.
Она в игре словно возвращала миру его утраченный смысл.
Но это Донкихотство вело её душу к бездне.
Да, давало крылья души, но они всё чаще бились в сияющей пустоте, и нравственное начало в ней, жизнь духа, словно ребёнок, оставалось в забвении и зарастало тернием.
Ада мучается выбором между жизнью и игрой. Выходит замуж за хорошего и милого, но совершенно чуждого ей человека. Пишет стихи, ходит в маленькую церковку в лесу.. но понимает, что это тоже, не то. И стихи, и брак, и церковка. Её жизнь тихо идёт в пустоту, словно русалочка, она хочет сказать себе и жизни что то главное, но не может.
Её мучает экзистенциальное чувство вины. Так где же любовь? Без неё душа на земле умирает ещё при жизни…
Строка из её стиха: Заросла тропа моя к богу…
На страну обрушивается морок революции. Тоже, своего рода игра, тьмы в людях и надежды, разума и безумия.
Аду сажают в тюрьму, мытарят там пару месяцев, она видит расстрел матери и ребёнка… и затем её выпускают… за её же стихи: следователь оказался поклонником поэзии.
Она живёт впроголодь со своими двумя детьми в Крыму, носит со старшим сыночком одну рваную обувь на двоих.
Любопытно, что этот мотив Золушки, словно бы зло повторился в жизни, ибо написан он был ещё в её повести. Более того, в повести отразилось множество сказок, и в этом плане это метаповесть: Русалочка, Спящая красавица, Крысолов, Красная шапочка и т.д.
Странное дело: когда жизнь рухнула, дом забрали и существование сквозится синевой, словно осенняя листва, Ада наконец-то понимает что-то главное в жизни: примирение игры с жизнью, творчества с богом.
Маленький сын умирает от голода и вечером, перед сном, шепчет матери: мамочка… дай мне поесть, или убей.
Похоже на диалоги из рассказов Платонова…
Разве тут до стихов? После таких слов, смешно и стыдно и писать самому и читать Достоевского, Пушкина, с его милыми трагедиями.
Хотя и в этом аде, Адель пишет стихи, на краешке стола, готовя детям еду.. из рациона святых, или птичек небесных.
Стих сыну:

Откуда ты, мальчик таинственный,
Из близких иль дальних, стран?
И правда ли то иль обман,
Что сын ты мне, мой ты, единственный?
И ещё, таинственный и пронзительный стих, важный для понимания повести «Неразумная».

С дальнего берега, где, пылая,
Встает заря,
Мир озираем, в него играя,
Дитя и я.
Tак незнакомо и так блаженно
Нам все кругом,
Нас колыбелит душа вселенной
— мы в ней плывем.
Люди и звезды, слова и взгляды
Как дивный сон…
Столько любить нам, и столько надо
Раздать имён!
Образы смутные жизни старой
Скользят вдали —
Где их душа? И какие чары
Тот путь смели?
Утро зареет. Мы все воскреснем,
В любви горя.
Будет учиться цветам и песням
Мое дитя.
Удивительный стих, чем-то напоминающий апокалиптический конец поэмы Перси Шелли «Лаон и Цитна».
Мать и сын за рекой смерти, смотрят на грустный мир взором души.. из стиха Тютчева Она сидела на полу и груду писем разбирала.
А вообще стих и сама повесть, чем-то смутно напоминают нежнейший в своей трагичности апокриф Маленького принца Экзюпери: мать с сыном на далёкой и тихой планете, и роза, и зверёк, и никого больше… ни горя, ни смерти.
Сын Аделаиды — Даля, вырастет удивительным человеком, в душе которого продолжится мука души и игры матери.
Он будет писать стихи, увлечётся музыкой чисел математики, трепетно, по заросшей тропе к богу, сердце будет влечься в лабиринты тайн мира, и не важно, сумеречная ли это путаница леса, строчек стихов, сплетённых рук любимой в ночи на его шее, груди…
Далю расстреляют в 27 лет (в 1938 г), в день рожденья мамы, уже умершей к этому времени.
В отношении повести, это тем более пронзительно, что в ней ребёнок героини падает со стола (образ Голгофы), на котором мать оставила его, проведя до этого по расставленным на полу стульям, словно через мост с бездной, но увлекается игрой, оставляя сына наедине с игрой и душой.
Ребёнок падает в бездну и разбивает голову в кровь: предчувствие расстрела сына?
Читая письма Дали незадолго до смерти (как чудно рифмуются имена матери и сына! Адель и Далик… словно он — её душа, словно в стихе Ады о реке на том свете, у ног женщины — ребёнок-душа), словно подсматриваешь сны уже умершей к этому времени Адель.
Далик словно продолжает метания матери в безумном мире, где бог молчит и говорит тьма: «Скажи, успокой меня, есть ещё ангелы?»
Безмерная душа, мечется в мире мер, скитается босиком по крымским горам и ночным лесам.. словно душа неприкаянная, словно желая этим быть ближе к умершей матери: в её повести она мечтала с сыночком сбежать ото всех: от семьи, безумного мира… и даже — себя.
Она желала сесть на поезд и уехать куда глаза глядят и выйти на полустанке где лишь ветер и лес шелестит вечерней синевой, и уйти дальше, дальше, затеряться в природе, словно в душе и боге.
Вы представляете себе это апокрифическое художественное чудо, как Анна Каренина похищает сына ночью и убегает с ним, садится в поезд и едет… выходит ночью в поле. В звёзды выходит. В пустоту, словно в открытый космос.
Её не отпускает смятение души и вина. В итоге она кончает с собой… вместе с ребёнком бросаясь под поезд.
Этого нет в повести, но медеевы тени, нарастают словно в аду, протягиваясь к ребёнку со всех сторон, словно в детстве к кроватке — тени от ветвей на осеннем ветру.
Далик пишет в дневнике: Природа — самое лучшее, что есть на свете. Загробный мир мне представляется в виде природы и леса.
Душа Дали хочет затеряться в лесу, в сумерках жизни, искусства, в дебрях любви.
Он идёт к богу и матери, по заросшей тропинке её стихов…
Начинается повесть в какой-то ангелической тональности: мать играет на полу с маленьким сыном и они нежно ссорятся.
И здесь снова словно бы вспыхивает мотив стиха Тютчева: она сидела на полу…
Т.е. тема игры — как основа мира.
Может так и зародился мир? Мать просто играла в цветах с ребёнком-богом…
Из кусочков картинок, они составляют пейзаж: пустыня, синее небо, тоже, бескрайнее, как пустыня, и одинокий верблюд идёт по пустыне; кажется, он идёт по ней уже 2000 лет… он осуждён вечно идти по ней, он идёт по воздуху, ночи, идёт мимо луны, к далёкой звезде… быть может, Вифлеемской.
Разумеется, мать рисует пейзажи свой души, тоски.
Иной раз игра матери с ребёнком, заменяет ей посещение психотерапевта.
Ах, порой такие бездны души открываются и полыхают перед ребёнком!
Чувствует ли он этот таинственный свет?
Чувствует, но не может осмыслить, и лишь порой, ангел в нём, что-то скажет матери, не глядя на неё, продолжая играть, и даже сам не поняв, что сказал, а мать замрёт изумлённо над игрой…. словно лунатик над бездной: и улыбнётся она тихо, словно она с ангелом играет, исповедует ангелу… и он её понимает.
Так и мальчик в повести. Он решил украсить эту пустыню — мельницей.
Вроде бред, да? Откуда мельница в пустыне?
Для взрослого, с его разумом, этим вечным ребёнком перед вечностью, это бред.
А для ребёнка… обыкновенное чудо, словно маленький принц Экзюпери, он просто хочет населить пустыню — добром.
Да и верблюду будет веселее.
Есть в этой сценке что-то от вечного спора о боге, истине, любви. Правда? Итак всё просто это решается… если посмотреть глазами ребёнка.
У героини повести, Ольги, вроде есть всё: семья, достаток, ребёнок…
Что ещё нужно?
Почему же душа несчастна и томится?
«Умереть нельзя и уснуть нельзя..»
Это тоже из стиха Адель: экзистенциальное томление, вырывающееся за пределы разума, тела, земного счастья.
Похоже на клаустрофобические метания души Сильвии Плат с её романом «Под стеклянным колпаком»
Желание вырваться куда-то, сбросить с себя не только безумие мира, но и саму плоть, тесно и душно обнявшую душу, словно смирительная рубашка.
Мне вдруг подумалось… что данная повесть Адель, изумительно перекликается с пронзительным рассказом Шарлотты Перкинс — Жёлтые обои.
Этот рассказ, тоже, трагической рифмой детства примыкает к повести Адель: он был написан как отклик на послеродовую депрессию.
Известно, что для женщины это экзистенциальный период, который не снился и Сартру.
Женщина в это время — Офелия экзистенциализма: она может убить себя и даже ребёнка, или себя и ребёнка.
Не случайно, мать, словно поэт, говорит о себе и ребёнке — мы: мы покушали, мы поспали…
Нежнейшая, райская шизофрения. Это её творчество, её мука и счастье: её всё. Её общение с богом и душой.
Порой это так же нормально для женщины, как убить в себе какое то чувство… к кому либо.
Тут уже сфера трансцендентности, мало понятная на земле.
Но если дышать в мире нечем, жить некуда? Тема русалочки выброшенной на берег и задыхающейся без любви.
Поэт порой уничтожает свои стихи. Женщина — свою душу, ребёнка. И себя: ребёнок это её пуповина и связь с миром.
Погибнуть — словно родиться в смерть.
Это архетип Медеи, и даже больше, попытка стать сразу — душой: ребёнком в вечности.
В Жёлтых обоях, молодая жена с мужем переезжают в заброшенный домик возле чудесного леса, чтобы женщина смогла поправить своё душевное здоровье.
Ей отводится странная комната с жёлтыми старыми обоями, со странными стигматами былой боли: словно в этой комнате раньше находился душевнобольной… или ребёнок умирал.
Муж оставляет женщину наедине с собой. Он занят собой, работой… а душа женщины, словно Эдемский сад, зарастает осенью, болью, одиночеством: она тихо сходит с ума, теряясь душой в узорах обоев.
И если академические идиоты разглядели в рассказе гимн эмансипации женщины, то в повести Адель, реальная проблема эмансипации.. но не женщины, а вообще — души, в этом безумном мире.
Вместо жёлтых обоев в повести Адель — привычный до тошноты мир, с поступками мужчин и женщин, их чувствами, мыслями, мечтами, кошмарно убогими и словно бы повторяющимися из века в век, как узоры старых обоев.
И нет спасения и опоры нигде: нянечка ребёнка — словно дракон из сказки, фактически отняла и присвоила ребёнка.
И в этом плане ребёнок олицетворяет ещё и душу женщины.
Муж… он вечно в разъездах. Есть в нём что-то от ангелов: светлый, хороший… приедет на пару дней, погладит по плечу… и снова исчезает, оставляя с безумием мира.
А кто… душу озябшую согреет, погладит, хоть раз?
На сцене появляется… любовник.
Но это выглядит так, словно лермонтовский демон искушает Тамару.
Душа женщины, словно лунатик, идя по карнизу отношений, понимает, что и это всё не то.
Словно мир заколдован и всё в нём до предела нелепо, карикатурно: и муж, и няня-дракон и любовник.
Душа задыхается, сходит с ума: этот экзистенциальный род сумасшествия ещё не был описан в искусстве: мать и дитя — как одно целое, как раздвоение личности: это единое, мучительно-прекрасное существо.
Мать хочет похитить его, убежать с ним… сесть в ночной поезд и выйти в ночном поле, выйти в звёзды.
По сути, женщина тайно мечтает, чтобы похитили её: но это не человек…
Эрих Фромм писал:

Человек нуждается в драматизме жизни и переживаниях, и если на высшем уровне своих достижений он не находит удовлетворения, то сам создаёт себе драму разрушения.
Женщина в повести, заигрывается. Она как лунатик — по ту сторону добра и зла. И это соблазнительно: сквознячки свободы и покоя..
Но её душа, томящаяся, бессмертная, словно бы спит и страдает, и бессознательно стремится к катарсису трагедии: пусть случится хоть что-то. Безумное и великое; конец света, мой конец, луна приблизится к земле... не важно: хоть бы что то случилось, что пробудило меня!
Сам разум в этом мире, уже — спящее чудовище.
Потому мир и безумен, надломлен и чёрен в своей основе — без бога и души, и потому всякая игра, игры разума, цивилизаций, с их мечтою о достатке и сытости плоти (это сейчас модно на западе — тело, вместо бога и души), ведёт к бездне, словно лунатиков на карнизе: да, у повести есть ещё и эсхатологическое прочтение.
Этот разумный мир, падший мир, слишком безумен для мира души и любви: заигрываясь с ним, летящим тихо в бездну, можно и самому сорваться в неё… или снова убить бога, «распять ребёнка-Христа».
Конец повести, словно листва в осеннем Эдеме, сквозится синевою и звёздами, каким-то 5-6 измерением: трагедия с ребёнком пробуждает в женщине — небо, любовь, этот высший разум, ту тропу души, заросшую звёздами, по которой не смогли выбраться ни герои Сильвии Плат, ни Шарлотты Перкинс.
Можно называть это тайной русского пути, а можно и просто — тайным путём души, в этом безумном мире, где драконы порой лучше людей.
Есть что-то пронзительно новозаветное в концовке повести, что быть может снилось Марии или… маленькому Христу, когда он однажды, среди ночи, заплакал и вскрикнул во сне и мама его обняла и прижала к себе.

Аделаида Герцык (стоит). Маленький Далик на руках у нянечки.
Читать далее
40
4,8K
Podpolkovnik26 ноября 2018 г.
Стихотворения Аделаиды Герцык оказывают на меня какое-то волшебное, убаюкивающее влияние. Ей философская лирика не может оставить равнодушным.
В своём творчестве поэтесса поднимает вечные темы - жизни и смерти, радости и печали, любви и разлуки.
Перечитываю и каждый раз нахожу что-то новое в уже знакомых строках.
Считаю, что её незаслуженно забыли. Она имеет полное право стоять в одном ряду с Цветаевой, Ахматовой, Мандельштамом и другими.
36
471

Все рецензии

Цитаты

viktork18 марта 2016 г.
«Как страшен безысходный круг
Рожденья, жизни, умиранья!»
Всему навек дано названье,
И нет ни встречи, ни разлук.
Ни счастья нет, ни тяжких мук,
Неведомых еще познанью.
Как страшен безысходный круг
Рожденья, жизни, умиранья.
Как будто нас оплел паук
Непроницаемою тканью.
Все было здесь, а там — за гранью,
Быть может, нет существованья
И страшен безысходный круг.
7
142
feny6 августа 2018 г.
"Не Вы — а я люблю! Не Вы — а я богата…"

Не Вы — а я люблю! Не Вы — а я богата…
Для Вас — по-прежнему осталось все,
А для меня — весь мир стал полон аромата,
Запело все и зацвело…
В мою всегда нахмуренную душу
Ворвалась жизнь, ласкаясь и дразня,
И золотом лучей своих огнистых
Забрызгала меня…
И если б я Вам рассказала,
Какая там весна,
Я знаю, Вам бы грустно стало
И жаль себя…
Но я не расскажу! Мне стыдно перед Вами,
Что жить так хорошо…
Что Вы мне столько счастья дали,
Не разделив его…
Мне спрятать хочется от Вас сиянье света,
Мне хочется глаза закрыть,
И я не знаю, что Вам дать за это
И как мне Вас благодарить…
Читать далее
5
164
feny28 августа 2018 г.
Вот на каменный пол я, как встарь, становлюсь...

Вот на каменный пол я, как встарь, становлюсь.
Я не знаю кому и о чем я молюсь.
Силой жадной мольбы, и тоски, и огня
Растворятся все грани меж «я» и не-«я».
Если небо во мне — отворись! Отворись!
Если пламя во тьме — загорись! Загорись!
Чую близость небесных и радостных встреч.
Этот миг, этот свет как избыть? Как наречь?
4
116