
Лучшие книги по мнению читателей Livelib
extranjero
- 301 книга
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Бруно пишет книгу о своём друге и по совместительству талантливом саксофонисте Джонни Картере. В Джонни можно узнать реально существовавшего музыканта Чарли Паркера. Кортасар подчёркивал, что взял за основу сюжета жизнь рано усопшего джазмена.
Рассказчик признаётся, что завидует своему другу, его таланту, умению широко мыслить и мудро рассуждать, но в то же время восхищается им. Восхищения больше зависти – это очевидно, потому что Бруно старается помогать Джонни, подбрасывает деньжат его сожительнице, навещает его, оправдывает неадекватные поступки.
Джонни – наркоман. Он курит травку в неограниченных количествах, отравляя себя нещадным образом. Публика рукоплещет на концертах, женщины обожают, друзья завидуют. Судьбе Картера можно удивиться, но… наркотики играют свою злую роль.
Книгу Бруно ждёт ошеломительный успех. И он рад этому, но ещё больше радуется его жена. А Джонни… по-прежнему летает в облаках, ищет свободу, смысл жизни, божественно играет на саксе.

И снова – гений и его дар (проклятие?), гений и обыватели. Так все же, что такое гений – преследователь или преследуемый, проклятый или щедро одаренный? Он иначе видит и чувствует, он пытается летать и приоткрыть ему лишь видимые двери. Он иначе воспринимает мир, время и все те вещи, что нам кажутся обыденными. И то, что кажется ему ужасным, недостойным внимания, потому что оказалось очередной иллюзией полета, вызывает ярость, потому что чудится пародией на попытки донести себя посредством музыки, воспринимается нами как откровение. Мы восхищаемся, потому что это он сыграл уже завтра.

Сегодня довелось гладить белье. А посему, разглаживая складочки на постельном белье, маечках и трусиках, я, как всегда, заводил любимую музыку. Начал с "Cody" Mogwai и "Washer" Slint, потом последний трек на неизвестном альбоме Sigur Ros, далее "Halleluwah" Can, а затем настал черед джаза. Немного концерта в Иллинойсе Эрика Долфи, потом Сонни Роллинс, Панонника и кое-что в голубом Телониуса Монка. На сладкое из колонки зазвучал Арчи Шепп. Да, Шепп, вспоминая Коратсара, действительно Шепп - напоминает какой-то чих. Кто-то не фамилию произнес, а чихнул, но чихнул гениально. Конечно я слушал свой любимейший трек Шеппа. Это композиция "Blase" с одноименного альбома. Я обожаю этот трек. Он невероятно притягательный. Сквозь свою кажущуюся медленность, он буквально фонтанирует необузданной первобытной энергетикой. "Блазе" начинается с ритмичных, повторяющихся, задумчивых фортепианных аккордов. Их дополняет жирная монотонная басовая линия. Потом вступает саксофон Шеппа. Нервный, уверенный, очень мужественный, словно голос, порой срывающийся на хрип, но при этом очень красивый. Изредка слышно легкие и редкие раскаты ударных. И вот в музыку вступает голос певицы Дженни Ли. Она начинает разговаривать с саксом, успокаивать его нежным голосом. Идет настоящий диалог сакса и голоса на фоне фортепианных раскатов. Дженни Ли обращается к Блазе "Blasé…. Ain’t you Daddy? / You shot your sperm into me, / And never set me free. / This ain’t a hate thing… / It’s a love thing / If lovers every really love that way / The way they / Say. / I gave you a loaf of sugar, / You tilt my wound ’til it runs. / All of Ethiopia awaits you / My prodigal son. / Blasé ain’t you big daddy / But momma loves you. / She / Always has". Где-то на половине этой песни, когда вступает губная гармошка, создающая впечатление, что этот самый черный брат, бродит где-то по рабовладельческой америке, Дженни Ли, переходя от уговоров, начинает подгонять сына Эфиопии, настойчиво звать его, словно лозунгами. Очень темпераментный, напористый и искренний диалог у них получился.
Вряд ли он, конечно, вернулся, этот блудный сын, но песню ему посвятили изумительную.
https://youtu.be/PH9To67c5f0

Дело в том, что они считают себя мудрецами, – говорит он вдруг, – Они считают себя мудрецами, потому что замусолили кучу книг и проглотили их. Меня просто смех разбирает: ведь в общем они – неплохие ребята, а живут, уверенные в том, что все, чему они учатся и что делают, – вещи ох какие трудные и умные. В цирке тоже так, Бруно, и среди нас тоже. Люди думают, мол, в таком-то деле – верх трудности, и потому аплодируют трюкачам-акробатам или мне. Не знаю, что им при этом кажется. Что человек на части разрывается, когда хорошо играет? Или что акробат руки-ноги ломает, когда прыгает? В жизни настоящие трудности – совсем иные, они вокруг нас – это все то, что людям представляется самым простым да обычным. Смотреть и видеть, например, или понимать собаку или кошку. Вот это трудно, чертовски трудно. Вчера вечером я почему-то стал глядеть на себя в зеркало, и, верь не верь, это было страшно трудно, я чуть не скатился с кровати. Представь себе, что ты со стороны увидел себя, – одного этого хватит, чтобы обалдеть на полчаса. Ведь в действительности же этот тип в зеркале – не я; мне сразу стало ясно – не я. Вдруг, не знаю как, но понял – нет, не я. Душой почувствовал, а уж если почувствуешь… Но получается как в Палм-Бич, где на одну волну накатывает другая, за ней еще… Только успеешь что-то почувствовать, уж накатывает другое, приходят слова… Нет, не слова, а то, что в словах, какая-то липкая ерунда, тягучие слюни. И слюни душат тебя, текут, и тут начинаешь верить, что тот, в зеркале, – ты. Ясное дело, как не понять. Как не признать себя – мои волосы, мой шрам. Но люди-то не понимают, что узнают себя только по слюням. Потому им так легко глядеться в зеркало. Или резать хлеб ножом. Ты режешь хлеб ножом?

- Бруно, этот тип и те другие типы из Камарильо – какие-то убежденные. Спросишь – в чем? Сам не знаю, клянусь, но в чем-то очень убежденные. Наверное, в том, что они очень правильные, что они ох как много стоят с их дипломами. Нет, не так выразился. Некоторые из них скромники и не считают себя безгрешными. Но даже самый скромный чувствует себя уверенно. Вот это меня бесит, Бруно, что они чувствуют себя уверенно. В чем их уверенность, скажи мне, пожалуйста, когда даже у меня, отребья несчастного с тысячей болячек и заскоков, хватает ума, чтобы разглядеть, что все кругом на соплях, на фуфу держится. Надо только оглядеться немного, почувствовать немного, помолчать немного, и везде увидишь дыры. В двери, в кровати – дыры. Руки, газеты, время, воздух – все сплошь в пробоинах; все – как губка, как решето, само себя дырявящее… Но они – это американская наука собственной персоной, понимаешь, Бруно? Халаты их защищают от дыр. Они ничего не видят, верят тому, что скажут другие, а воображают, что видели сами. И конечно, они не могут видеть вокруг дыры и очень уверены в себе самих, абсолютно убеждены в необходимости своих рецептов, своих клизм, своего проклятого психоанализа, своих «не пей», «не кури»… Ох, дождаться бы дня, когда я смогу сорваться с места, сесть в поезд, смотреть в окошко и видеть, как все остается позади, разбивается на куски. Не знаю, заметил ли ты, как бьется на куски все, что мелькает мимо…

...потому что ехать в метро - всё равно как сидеть в самих часах. Станции - это минуты...











