...не тот ли... <Толкин>, с чьей нелегкой руки столько смирных ребят и девушек отправились незнамо куда на поиски приключений – кто по деревьям лазить, кто к эльфам в гости, а кто и в море – в море к чужим берегам?
"Хоббит"
Тот самый Толкин не пуговицы продает, он не только свел столько смирных ребят и девушек от кексов и уютных кресел с книгами на ролевые поскакушки, он еще и заставил некоторое их количество прочитать оригинальные средневековые литературные памятники, литературоведческие исследования, заняться лингвистикой, переводом с древних языков, а также изучить несколько эльфских диалектов. Ну и кто он после этого, как не Гэндальф?!
Конечно, во всем виноват он - волшебник с трубкой, который способен сманить тебя в другой мир. За кого он меня принимает? Я скромная хоббичиха, люблю кексы и мягкое кресло... А он намекнул, позвал - и вот в мою голову без приглашения, как банда гномов, ввалилась дюжина текстов, устроив полный кавардак, съев запасы спокойствия и вызвав какафонию мыслей. А еще называется "сборник", все тексты несимметричные, беспорядочные, до головокружения анахроничные друг другу - рядом строго научные статьи, ироничные замечания комментатора-составителя, нудные сноски, наивные средневековые странствия. Объединенные тем, что к ним прикоснулся САМ - Профессор Джон Рональд Руэл.
И я без носового платка вылетела в путешествие.
Толкина-литературоведа читать интересно. Он звучит удивительно современно, а писал ведь 80 лет - около века - тому назад! Имея несомненный талант владения словом, он не только анализирует тексты связно, аргументированно и остроумно, но и пользуется яркими образами для иллюстрации мыслей. И подходит к исследуемому тексту не как к набору слов, а как к реальности, комплексно. Логика развития сюжета + логика отбора языковых средств + логика возникновения этого текста в своей эпохе + широкий контекст (исторический, мировоззренческий, религиозный, мыслительный...).
Но не история как таковая, а образ мысли и настроение автора, конкретный слепок его воображаемой картины мира заботят меня прежде всего. Это смутное время интересует меня именно в той степени, в которой оно помогает понять поэму.
Его оппоненты, узкие специалисты, рассматривая текст односторонне, застывают каменными троллями, которые не могут определиться с текстом: "зажарить", "сварить" или "сесть на него". В очередной раз убеждаюсь, что наибольших высот в любой области достигнет человек разносторонних интересов, не зацикленный только на своей узкой области. Как писатель Толкин лучше анализирует литературный памятник, ведь он не только историк, не только лингвист, не только литературовед, - он понимает психологию творца, понимает, как, иногда подчиняя себе автора, вырастает произведение. Толкин понимает случайность некоторых находок автора (которые будут восприняты потомками как умышленные посылы), и главное - видит текст как мир.
Что касается поэмы, то один дракон, пусть даже очень горячий, лета не делает, да и целое стадо тоже. Человек может за одного хорошего дракона получить столько, сколько на многих не променяет. И драконы, настоящие драконы, необходимые как для структуры, так и для самого замысла поэмы или предания, вообще-то встречаются очень редко.
Как не вспомнить старого Бильбо в Последнем Приюте на запад от гор, в Ривенделле, как бьется он над переводом поэмы о Эарендиле, древней, неинтересной для его сородичей-норников. И мне приходится часто работать с переводами и переводчиками, и это замечательный мастер-класс - толкиновское внимание к слову: осмысление, обыгрывание его смыслов, отношение к словам как к живым существам, которые, как эпические герои, путешествуют в веках, преображая оттенки смыслов, предавая бывшие значения, меняя внешний облик, теряя и приобретая буквы, умирая, возвращаясь.
Подобранные тексты сборника кажутся слишком пестрыми, несовместимыми: суровый северный Беовульф - и расцвеченное "письмо Александра Македонского". ("Мы видели реку Ганг — весьма удивительную, но о ней я умолчу, чтобы не показаться тебе пустословом" - чуть ли не единственная реальная вещь в послании Александра - река Ганг, но именно о ней решает умолчать рассказчик, чтобы не пустословить... да он троллит!)
Что общего у мученика Христофора и бородатых женщин Востока? Этим текстам просто "повезло" оказаться на соседних страницах, в одном конвалюте. Лист Македонского прилип к волосатой подошве хоббита; старый волшебник снова путает высокое с низким, пафосное со смешным; и мы ловим в давних текстах отголоски масскульта - популярной фэнтезятины. Это действительно неожиданная поездка, когда горы чередуются с долами, читатель попадает из воды в (похоронное) пламя и прыгает на бочках, в бочках и под бочками по быстрому течению составительской фантазии, в лучшем случае чувствуя себя счастливо ужасающимся Сэмом, который лицом к лицу встретил мифических олифантов и читает на границе Мордора детскую считалку.
Именно внезапные, "чужие" детали, подобие конвалюта, помогают сделать Средиземье объемным, "запустить планету" в свой полноценный мир. И этот сборник немного приоткрывает кухню Профессора. Мир Средиземья действительно проступает через детали интересов всевидящего ока пронзительного взгляда Толкина. Между волн строк всплывают те самые знакомые артефакты "в образе золотого колечка или золотой чаши", те самые имена Фроди и Двалин, те самые моральные дилеммы.
Завершает сборник еще одно литературоведческое эссе - игра в этические загадки Зеленого Рыцаря и сэра Гавейна, конфликт аксиологических систем куртуазности и нравственности. Толкин защищает поэму, доказывая совершенство сочетания формы и содержания, он и сам перенимает принцип "Зеленого рыцаря..." - моральная проблема, поданная через художественную форму, в захватывающую форму приключений завернут глубокий смысл.
Уже в 13 веке рыцари круглого стола смеются над сэром Гавейном, у которого адски печет пятно на совести, около века назад Толкин признается в немодности темы морали, религиозного мировоззрения, будучи носителем именно его, - и вслед за неизвестным средневековым автором сам пишет сагу об искушении и моральной победе, обрести которую часто можно только проиграв (помня о мнимом поражении Христа). Бесконечное бремя морального промаха, такая немодная мелочь (колечко?), мем, который нельзя просто так взять и выбросить... Да, в эссе во всю играют блики "Властелина Колец".
Сборник - классический змей Уроборос, который кусает себя за хвост. Не только потому, что имеет кольцевую структуру - начинается с серьезного текста Профессора и заканчивается им, пряча в глубине самоцветные камушки. Будем откровенны, нас интересуют эти тексты потому, что до них дотронулся Толкин. Мы читаем их, чтобы поймать отсылки на Средиземье. Но ведь и Средиземье возникло благодаря этим текстам (Горелов утверждает - как экспериментальная площадка Профессора). У них много зон пересечения. Они пронизаны друг другом.
Так Алая книга похожа на конвалют, вмещая и ширские байки, и захватывающие приключения, и нудные описания далеких народов, и возвышенные эльфския поэмы, составлена же простым хоббитом из Шира, любителем трубки.
- Ну вот я и вернулся, - скажет читатель, закрывая книгу, возвращаясь к кексам...
- Моя прелес-с-с-ть, - сглотнет он, ставя эту книгу на полку...
Па-беларуску, як заўсёды...
Тут...
Няўжо той самы... <Толкін>, з-за якога такая колькасць добрых хлапцоў і дзяўчат сышлі невядома куды, шукаючы дурных прыгодаў! Абы-якіх — ад лазання па дрэвах да вандровак у пазаэльфаўскія краіны!
Той самы Толкін не гузікі прадае, ён не толькі звёў "такую" колькасць добрых хлапцоў і дзяўчат ад кексаў і ўтульных фатэляў з кнігамі на ролевыя паскакушкі, ён яшчэ і змусіў "пэўную" іх колькасць прачытаць арыгінальныя сярэднявечныя літаратурныя помнікі, літаратуразнаўчыя даследаванні, заняцца лінгвістыкай, перакладам з даўніх моваў, а таксама вывучыць некалькі эльфскіх гаворак. Ну і хто ён пасля гэткага, як не Гэндальф?!
Ва ўсім вінаваты, як заўсёды ён - чараўнік з люлькай, які здольны звесці цябе ў іншы свет. За каго ён мяне прымае? Я сціплае хабіцяня, люблю кексы і мяккую фатэлю... А ён намякнуў, паклікаў - і вось у маю галаву без запрашэння, як банда гномаў, уваліўся тузін тэкстаў, зладзіўшы поўны вэрхал, з'еўшы запасы спакою і ўчыніўшы какафонію думак. А яшчэ называецца "зборнік", усе тэксты несіметрычныя, беспарадкавыя, да галавакружэння анахранічныя адно аднаму - побач строга навуковыя артыкулы, іранічныя заўвагі каментатара-ўкладальніка, нудныя зноскі, наўіныя сярэднявечныя падарожжы. Аб'яднаныя тым, што да іх дакрануўся САМ - Прафесар, Джон Рональд Руэл.
І я без насоўкі вылецела ў падарожжа.
Толкіна-літаратуразнаўцу чытаць цікава. Ён гучыць на дзіва сучасна, а пісаў жа 80 гадоў - блізу стагоддзя - таму! Маючы несумненны талент валодання словам, ён не толькі аналізуе тэксты звязна, аргументавана і дасціпна, але і карыстаецца яркімі вобразамі для ілюстрацыі думак. І падыходзіць да даследаванага тэксту не як да набору слоў, а як да рэчаіснасці, комплексна. Логіка развіцця сюжэту + логіка адбору моўных сродкаў + логіка ўзнікнення гэтага тэксту ў сваёй эпосе + шырокі кантэкст (гістарычны, светапоглядны, рэлігійны, мысленчы...).
Но не история как таковая, а образ мысли и настроение автора, конкретный слепок его воображаемой картины мира заботят меня прежде всего. Это смутное время интересует меня именно в той степени, в которой оно помогает понять поэму.
Ягоныя апаненты, вузкія спецыялісты, разглядаючы тэкст аднабакова, застываюць каменнымі тролямі, што не могуць вызначыцца з тэкстам: "засмажыць", "зварыць" або "расціснуць на фарш". Чарговы раз пераконваюся, што найбольшых вышыняў у любой галіне дасягне чалавек рознабаковых зацікаўленняў, не зацыклены толькі на сваёй вузкай галіне. Як пісьменнік Толкін лепш аналізуе літаратурны помнік, бо ён не толькі гісторык, не толькі лінгвіст, не толькі літаратуразнаўца, - ён разумее псіхалогію стваральніка, разумее, як, часам падпарадкоўваючы сабе аўтара, вырастае твор. Толкін разумее выпадковасць некаторых знаходак аўтара (якія будуць успрынятыя нашчадкамі як наўмысныя пасылы), галоўнае - бачыць тэкст як свет.
Як не ўспомніць старога Більба ў Апошнім Прытулку на захад ад гор, у Рывендэле, як б'ецца ён над перакладам паэмы пра Эярэндыля, старажытнай, нецікавай для ягоных суродзічаў-норнікаў. І мне даводзіцца часта працаваць з перакладамі і перакладчыкамі, і гэта выдатны майстар-клас - толкінаўская ўвага да слова: прадумванне, абыгрыванне яго сэнсаў, стаўленне да словаў падобна як да жывых істотаў, якія, як эпічныя героі, вандруюць у стагоддзях, мяняючы адценні значэнняў, здраджваючы колішнім значэнням, мяняючы вонкавае аблічча, губляючы і набываючы літары, паміраючы, уваскрасаючы.
Падабраныя тэксты зборніка падаюцца надта пярэстымі - неспалучальнымі: суровы паўночны Бэўвульф - і расквечаны ліст Аляксандра Македонскага, святы Хрыстафор і барадатыя жанчыны Усходу. "Мы видели реку Ганг — весьма удивительную, но о ней я умолчу, чтобы не показаться тебе пустословом" - ці не адзіная рэальная рэч у пасланні Аляксандра - рака Ганг, але менавіта пра яе вырашае змоўчаць апавядальнік, каб не пустасловіць... ды ён проста троліць!
Гэтым тэкстам проста "пашанцавала" апынуцца на суседніх старонках, у адным канвалюце. Ліст Македонскага прыліп да валасатай падэшвы хобіта; стары чараўнік зноў блытае высокае з нізкім, пафаснае з смешным; і мы ловім у старых тэкстах водгукі маскульту - папулярнай фэнтэзяціны. Гэта дапраўды нечаканая вандроўка, калі горы чаргуюцца з доламі, чытач трапляе з вады ў (пахавальнае) полымя і скача на бочках, у бочках і пад бочкамі па хуткай плыні ўкладальніцкай фантазіі, у найлепшым выпадку пачуваючыся шчасліва-настрашаным Сэмам, які ўбачыў міфічных аліфантаў.
Менавіта такія "чужыя" дэталі дапамагаюць зрабіць Міжзем'е аб'ёмным, "запусціць планету" ў свой паўнавартасны сусвет. І свет Міжзем'я дапраўды праступае праз дэталі зацікаўленняў усёбачнага вока пранізвальнага погляда Толкіна. І між хваляў радкоў усплываюць тыя самыя знаёмыя артэфакты "в образе золотого колечка или золотой чаши", імёны або маральныя дылемы.
Завяршае зборнік яшчэ адно літаратуразнаўчае эсэ - гульня ў этычныя загадкі з Зялёным Рыцарам і сэрам Гавейнам. Толкін абараняе паэму, даказваючы дасканаласць спалучэння формы і зместу, ён і сам перанімае прынцып "Зялёнага рыцара..." - маральная праблема пададзеная праз мастацкую форму, у захапляльную форму прыгодаў загорнуты глыбокі сэнс. Ужо ў 13 стагоддзя рыцары круглага стала смяюцца з сэра Гавейна, якога пякельна пячэ (удалая таўталогія, на маю думку) пляма на сумленні, каля веку таму Толкін прызнаецца ў нямоднасці тэмы маралі, рэлігійнага светапогляду, будучы носьбітам менавіта яго, - маральная перамога, здабыць якую часта можна толькі прайграўшы (уяўная параза Хрыста). Бясконцы цяжар маральнай недасканаласці, такая драбнота (пярсцёнак?), мем, які нельга ўзяць і так проста выкінуць... Так, у эсэ можна заўважыць блікі "Уладара Пярсцёнкаў".
Зборнік - класічны змей Ураборас, які кусае сябе за хвост. Не толькі таму, што мае кальцавую будову - пачынаецца з сур'ёзнага тэксту Прафесара ды сканчаецца ім, месцячы ў глыбіні шматфарбныя самацветы. Будзем шчырыя, нас цікавяць гэтыя тэксты, бо да іх дакрануўся Толкін. Мы чытаем іх, каб злавіць адсылкі на Міжзем'е. Але ж і Міжзем'е ўзнікла дзякуючы гэтым тэкстам (Гарэлаў сцвярджае - як эксперыментальная пляцоўка Прафесара). У іх багата зонаў перасячэння. Яны пранізаныя адно адным. Так Пунсовая кніга падобная да канвалюту, бо месціць і шырскія байкі, і захапляльныя прыгоды, і нудныя апісанні далёкіх народаў, і ўзвышаныя эльфскія паэмы, укладзеная ж простым хобітам з Шыру.
- Ну вось я і дома, - скажа ён, загортваючы кнігу, вяртаючыся да кексаў...
- Мая каш-штоўнас-сць, - зглытне ён, ставячы кнігу на паліцу...
71 понравилось
