Призрак грядущего

Артур Кёстлер порвал с коммунизмом в 1938 году, и это было слишком поздно: как для коммунизма, который к тому времени из прекрасной идеи превратился в жуткую реальность, так и для самого Кёстлера – 33 года не самый подходящий возраст для прощания с иллюзиями. Но гораздо трагичнее другое: разочаровавшийся в коммунизме Кёстлер, потерял веру и в Европу, поэтому роман о послевоенной ситуации в Париже пронизан чувством безысходности и обречённости.

В художественном смысле роман нельзя назвать безупречным: основная интрига довольно банальна - любовная связь советского агента и молодой американки, и с точки зрения стилистики шероховатостей и погрешностей хватает. А вот ожидаемое «идейное противостояние» решено достаточно оригинально, как противопоставление двух списков: американского «Ноева ковчега», куда входят французы, подлежащие эвакуации в случае известно чего («Ноева воздушная эскадра поднимет в воздух тысячи две пассажиров. Остальным сорока с лишним миллионам придется уповать на счастливый случай»), и записная книжка советского атташе по культуре, список французских граждан из мира искусства и литературы, подлежащих уничтожению после захвата Франции («можно назвать это «Операция „Кобра“». Федя Никитин — один из высокопоставленных бюрократов, занимающихся подготовкой этой акции; его задача — просеивать и проверять смертные списки на интеллигентов — художников, писателей, мыслителей и прочих»). Или-или.

Но вот что удивительно: в тридцатые годы в ряде европейских странах, в том числе и в Германии, где жил тогда Кёстлер, тоже существовал, как казалось, жёсткий выбор: или ты поддерживаешь коммунистов, или фашистов. И хуже всего приходилось тем, кто пытался держаться «на нейтральной полосе». Сам Кёстлер «выбора из двух зол» избежал, хотя и отметил такую возможность: «после разрыва… твоя бывшая революционность искушает тебя либо ринуться в лагерь бывших противников, либо стать религиозным неофитом». Но тем не менее, своих героев автор «заставляет» выбирать – или США, или СССР: и пусть американская цивилизация далеко не идеальна, выбор очевиден. Для Кёстлера, по-видимому, Европа того времени – это «Римская империя в пятом веке нашей эры» (символ её заката - похороны мсье Анатоля), он не верит ни в создание единой независимой Европы, ни в левые некоммунистические силы. Возможно, по этой причине французские интеллектуалы в романе (а каждый из них имеет конкретный или собирательный прототип) выглядят растерянными и даже смешными.

Хотя не все герои выписаны убедительно (в том числе и главные - Хайди и Федя Никитин), и предложенный автором анализ социальных условий европейской интеллектуальной жизни нельзя признать удовлетворительным, есть в романе бесспорные достоинства: довольно точные картины послевоенного Парижа (например, описание Конгресса защитников мира в главе «Шабаш ведьм»), проницательные предсказания (о смерти Отца Народов и последствиях), удачен также и ироничный тон романа - остроумные формулировки, особенно в Интерлюдии, колоритные характеристики. Словом, «Призрак грядущего» - замечательный исторический, теперь уже, роман.

Я исключительно редко читаю книги по рекомендациям, но тут был особый случай – прямая просьба коллеги прочитать «Век вожделения» и поделиться впечатлениями и мыслями «по поводу». Прочла и говорю: «Это было хорошо»! «Век вожделения» отлично написан и переведён. Вся философия и внутренняя эстетика книги, её неповторимый Zeitgeist, на мой взгляд, переданы безупречно и тонко. А.Кёстлер, которого я для себя открываю впервые, в этом плане являет редкое сочетание интеллектуализма и художественности, что не может не покорить читателя. И всё же эта книга из разряда таких, которые либо сразу читаешь от корки до корки, либо бросаешь на первых же страницах и больше не возвращаешься к ним никогда, несмотря на талант автора и мастерство переводчика.

Начиная читать «Век вожделения», я не знала, как именно поступлю сама, но, как выяснилось, мне оказалась любопытной эта антиутопия. В книге, написанной ещё в 1951 году, предложен вариант альтернативной истории для бывшего СССР и Европы, в которой всё свершилось именно так, как мечталось победившему пролетариату: мировая революция шагает вперёд, медленно, но верно подчиняя себе капиталистическую систему, насаждая «дивный новый мир». Так, Франция, в которой происходят описываемые события, уже почти разрушена изнутри, хотя ещё не вполне понимает этого: кругом шпионы, агенты, коллаборационисты, провоцирующие социальную паранойю. Для 1951 года это было, конечно, и гениально, и актуально, ведь с момента окончания Второй Мировой войны прошло всего 6 лет, и европейский страх перед «мировым террором» СССР был по-прежнему силён. Сейчас всё это воспринимается иначе, чему способствует и мягкий юмор книги, но тем не менее «Век вожделения» вполне можно поставить на одну полку с «1984» Дж.Оруэлла и «Мы» Е.Замятина, рядом с «Ленинградом» М.Козырева, «Чевенгуром» и «Котлованом» А.Платонова, «Будущим завтра» Д.Кенделла, «Гимном» А.Рэнд.

Но мне книга была интересна не столько даже своей политической философией, сколько иллюстрирующими её и дискутирующими о ней героями. Конечно, автор не избежал упрощенных стереотипов тогдашнего восприятия советской бюрократии и европейской интеллигенции, да и сам жанр антиутопии обязывал их слегка «выпрямить», но тем не менее они получились достаточно колоритными: и Федя с его политическим либидо, в котором время от времени проглядывает что-то глубоко швондеровское, и почти фицджеральдовская Хайди, и мистически-диссидентствующий писатель Леонтьев, и Жюльен с Борисом, ассоциативно уносящие читателя к Ж.-П.Сартру, Л.Ф.Селину и в чём-то даже Э.М.Ремарку. Все они – почти «гоголевские» типажи, каждый из них чего-то вожделеет (власти, веры, свободы) и никак не может это обрести. Мне показалось, что всем героям немного не хватило психологической многомерности и неоднозначности, которые сделали бы их живыми и вызывающими сопереживание, но, видимо, это объясняется тем, что сюжет (кстати, довольно простой) и персонажи нужны были автору именно для трансляции своих идей, а потому оказались лишь художественным средством, не нуждающимся в глубине проработки.

Этим же, видимо, объясняется и то, что действий, событий в книге намного меньше, чем диалогов, монологов, описаний, отступлений и размышлений. Но они и составляют её главную ценность и смысл. Собственно, именно ими книга и интересна: подключаясь к разговорам, рефлексиям и спорам героев, читатель получает возможность размышлять о вероятностно-возможностном ходе истории через призму большой временной дистанции, а потому - более отстранённо и аналитически. Возможно, именно из-за стилистики романа ни к кому из героев не возникает особой эмпатии, они воспринимаются несколько чуждыми и рациональными, а сам роман – холодным и бесстрастным, несмотря на драматизм сюжетной канвы: как всякое средство, они интересны либо своей эффективностью, либо новизной, но ни того, ни другого в них нет.

Не могу сказать, что «Век вожделения» будет поставлен на полку моих самых любимых книг, и вряд ли я буду его когда-либо перечитывать, но прочитать его, безусловно, стоило, чтобы острее переживать себя в потоке исторического времени.

Артур Кестлер, несомненно, относится к тем писателям, которым удалось достаточно сильно изменить мое мировоззрение. Он - настоящий мастер слова, акмеист от социальной философии: ему достаточно двух слов, одного образа, чтобы придать любому эпизоду потрясающую остроту и яркость.

Герои "Века вожделения" ничуть не уступают кестлеровским Ромашову и Фульвиусу. Несмотря на в некотором роде обязательную для жанра "картонность", палачи и жертвы "Века" по-живому отвратительны и мало отличимы друг от друга: "главный враг" понятен и даже симпатичен, "борцы за свободу" правы, но нелепы.

Сила и мощь кестлеровских описаний почти заставила меня простить автору открытое издевательство над моим горячо любимым Жан Полем Сартром. Гораздо больше меня смутило то горькое разочарование, с которым Кестлер пишет о марксистских идеях - в нем слышится тщательно культивируемое презрение брошенной женщины к бывшему мужу. И это презрение и разочарование мешает объективности. Хотя, возможно, она и не нужна этому роману.