Русские цветы зла

Но потом стали появляться картины чего-то очень знакомого, и одновременно никогда не виданного — померещился огромный белый город, увенчанный тысячами золотых церковных головок, — город, как бы висящий в воздухе внутри огромного хрустального шара, и этот город — Николай знал это совершенно точно — был Россией...

Вы знаете: я не большая поклонница малой прозы. Однако для горячо и давно любимых авторов все же делаю некоторые исключения, как, например, для главного постмодерниста в моей жизни - Виктора Пелевина, чей "Хрустальный мир" перечитываю с завидной регулярностью, каждый раз находя в нем новые оттенки смыслов и чувств.

И все так же мчусь, подобно героям - юнкерам Николаю и Юрию, охраняющим в семнадцатом проезд к Смольному, - навстречу неведомому, все так же терзаюсь вечными вопросами личного бытия: а в чем моя миссия? Как и персонажи, вновь даю обещания стать лучшей версией себя, заранее зная, что хватит меня ненадолго...

Можно придираться к тематике пелевинского текста, исторической точности воспроизводимых им деталей и диалогов, но зачем: постмодернизм, мне кажется, и не претендует на историческую достоверность, это всего лишь вольная фантазия на тему. Важнее другое - идеальная композиция текста и многослойность, тут же побуждающая к рефлексии.

...Они походя, между делом, рассуждают о роли личности в истории, о предназначении каждого человека на Земле, не осознавая, что сами в эти минуты творят историю! История - это же не громкие слова и зачастую не самые значимые даже решения и поступки. От твоего рутинного и обычного действия в самом деле может зависеть судьба страны. И до чего же филигранно и выразительно показывает нам это Пелевин!

Под кокаиновым дурманом проносится в их сознании Россия - хрустальным, ломким шариком, переливающимся всеми гранями. Под этим же дурманом хочется стать лучше. Сильнее. Умнее. Чтобы соответствовать родине, чтобы исполнить свою миссию достойно и до конца.

А наутро - отходняк. Все вчерашнее кажется дымкой, будто было, но не со мной. Туманом развеиваются вчерашние обещания, неслышно подкрадывается жестокая реальность: вот она не спала, пока ты где-то витал в облаках.

Пелевинский текст (практически любой, и этот не исключение) всегда возвращает меня из нелепых фантазий в настоящее, то самое "здесь и сейчас", когда ты вдруг осознанно понимаешь, что от твоих усилий может зависеть чье-то будущее, не только твое, твои сегодняшние решения могут сделать чью-то жизнь чуточку лучше, ты можешь принести своим действием в этот мир больше добра, а своим бездействием (унынием, апатией, сомнением в себе) можешь лишить этот мир крохотной толики счастья, кому-то столь жизненно необходимой.

А кокаиновые дремы и мечты - лучшая, хотя и спорная метафора для побуждающего к самосовершенствованию мотива. Пелевин отчего-то выбрал именно такой образ транса - что ж, его право как писателя выбирать собственные средства достижения замысла.

Темп, ритм, динамика, наложение смысловых слоев, емкие диалоги и потрясающая предреволюционная атмосфера - лично для меня в этой небольшой по объему истории идеально все.

И до чего же органично, на мой взгляд, вплетены в пелевинскую прозу блоковские стихи:

И дальше мы бредем. И видим в щели зданий Старинную игру вечерних содроганий

Пожалуй, один из самых сильных рассказов, читанных мною в юности. Давно собиралась перечитать, но сборник рассказов сгинул где-то на даче, случайно наткнулась на него в интернете, перечитала, сильно.

Деревенская девушка Люда приехала в город, на парикмахера так и не выучилась, осталась уборщицей в парикмахерской да при старом мастере Гавриловне помощницей. Была она «как вялая примороженная трава».И дома в деревне Людочка была чужой, и в городе ею же и осталась.

А дальше нет никакого смысла продолжать, одно замечу, что для советской прозы это особое произведение, как на мой взгляд. Безысходность, мрак, тоска и серость вопреки классическим советским лозунгам, которые, кстати, тоже имеются, правда в качестве декораций.

Это на самом деле невыносимо. Но реально до зубовного скрежета и теперь. Особенно теперь.

Мне очень трудно было оценить этот рассказ. По многим причинам. В том числе и по моему теперешнему мышлению, которое, впрочем не изменилось, со времён юности: «Что бы не случилось, ничто не стоит твоей (моей) жизни. Всё можно поправить, исправить, преодолеть. Всё, кроме смерти.» А тут такое…

Эх ты, Людочка-дурочка, что же ты так опустила руки, даже не пытаясь бороться? Что же не поверила в то, что ты кому-то нужна? Ох уж эти скверные привычки проживать горе в себе. Не уметь поговорить, не захотеть открыться. Ох уж эти пережитки прошлого, что женщина рождена терпеть: «На роду бабьем даже как бы записано — терпи… через ту беду не беду, скорее неизбежность, все бабы поздно или рано должны пройти. И каждая баба проходит ее одна и сама же с бедой совладать обязана, потому как от первого ветру береза клонится, да не ломается.»

Выросла одинокая, как былинка. Скромная тихоня-троечница, после школы даже маме оказалась не нужна. Поехала в город устраивать жизнь. Да вот только город не любит таких, как ты. Чистых и простых, открытых для жизни, не для грязи.

Полная, абсолютная безысходность, можно сказать чернота. Жаль бедную, потерявшую смысл жизни Людочку, жаль её мать, которая смирилась с утратой ещё при жизни дочери. Жаль отчима, который так и не смог полюбить свою падчерицу, но не смог бы спокойно жить, не отомстив подонкам. Жаль Гавриловну, которая потеряла не просто квартирантку и прислугу, но почти дочь. Как-то жаль вообще то время, тех людей, которые существовали в таких вот Вэпэвэрзэ, где рождались стрекачи и мыло, которых ждала одна судьба - тюрьма и бродяжничество. Где вырождались целые деревни, и кладбища сносили, перепахивали под поля, чтобы они не мозолили глаза живым. Сколько их, таких людочек, приехавших с деревни, сгинуло в аду провинции, потому что их простенькие души никому не были нужны… «Да кому она нужна, та простенькая, в простенькой, в обыкновенной плоти ютившаяся душа?»

Осадок остался от книги тяжёлый и странный. И хотя сейчас тоже жить нелегко, невольно радуешься, что живёшь всё же в новом мире, где ты женщина, а не мясо, или инкубатор.