— Так что, ты хочешь сказать мне, что мы не можем больше верить собственным глазам? Что все, что мы видим, — это подделка? Что кругом одна лишь ложь? И что все в нее верят?
— Но это факт, — говорит Палакон.
— Где же тогда правда? — кричу я.
— Ее не существует, Виктор, — говорит Палакон. — Вернее, их сразу несколько.

— Политика MTV. Никакого табака. Иначе возбухают рекламодатели.

— Что не мешает вам продавать ненависть Трента Резнора миллионам ничего не подозревающих юнцов. Ай-яй-яй.

— Главное в Super Mario — это жизнеподобие.
— Продолжай, — говорит Элисон, рассматривая ногти. — Боже мой, ну чего я тебя слушаю?
— Или ты убиваешь, или тебя.
— А, вот оно что.
— Времени в обрез.
— Кто бы сомневался.
— И в самом конце, зайка, ты… остаешься… совсем один.
— Верно. — Элисон встает. — Ладно, Виктор, я вижу, что тебе удалось ухватить самую сущность наших с тобой отношений.

Но затем я начинаю думать свои мысли и настроение у меня сразу же портится.

Взрывной волной опрокидывает два проезжающих мимо такси, которые сразу же вспыхивают.
Взрыв поднимает то, что еще остается от тела Брэда, в воздух и швыряет сквозь гигантский рекламный щит Calvin Klein на строительные леса, установленные на противоположной стороне улицы, пачкая их кровью, обрывками кишок и осколками костей.

— Что у нас там случилось в Кэмдене, зайка? — спрашиваю я. — Не могу вспомнить, хоть убей.
— Ну, во-первых, все началось с того, что мы выяснили, что ты — полный идиот, — сообщает она небрежно, выпуская струю дыма.

— Слушай, тут все стали такие тощие и красивые, зайка, — тараторю я, чувствуя, как кокаин проникает во все мои поры. — И зубы у всех стали, типа, белые. Я помню Лондон совсем другим, зайка.
— Ну, поскольку большинство присутствующих здесь — американцы, я бы не стала на твоем месте беспокоиться за твою память.

— Говно, Виктор. Говно, как и все кругом.
Я выдерживаю паузу.
— У тебя на лице… говно ?— спрашиваю я. — Ни фига себе, чувак! Интересно, где ты его подцепил?
— Нет. Моя жизнь, Виктор. Вся моя гребаная жизнь. Сплошное говно.

Показ проходит в Брайант-парке, хотя первоначально предполагалось, что он состоится в заброшенной синагоге на Норфолк-стрит, но Тодд запаниковал, когда узнал, что там обитают привидения двух враждовавших между собой ребе и еще призрак гигантского летающего кныша <...>.

— Ты очень похож на одного из тех парней, что едят свои засохшие болячки. Ты знаешь об этом? Что ты похож на такого парня?
— Меня много в чем обвиняли, мистер Вард, но вот в том, что я ем собственные болячки, — ни разу в жизни.
— Черт побери, все когда-то случается в жизни в первый раз, приятель, — вздыхаю я, резко вставая из-за стола.

— Выясняется, что мой парень — имбецил, и это должно меня утешить?
Долгое молчание, затем:
— Зайка, я — не имбецил, а ты — очень клевая.
Хлое поворачивается от зеркала ко мне.
— Виктор, ты просто не представляешь себе, сколько раз за день я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не нахлестать тебе по морде. Ты просто не представляешь.
— Блин, зайка, я не хочу об этом даже думать. Я с ума сойду, — улыбаюсь я, дрожа от холода.

Мода может быть выражением неуверенности в себе,но это отличный способ ослабить нервное напряжение

Смятение и безысходность совсем необязательно подталкивают людей к действиям.

Общаясь с тупицами, начинаешь сам себе казаться умным.

Примитивность всегда утешает.

Люди любят раскаявшихся грешников.

Истина - это хаос, и по мере приближения к истине хаос возрастает.

Самое важное - это то, о чем ты даже не догадываешься.

Иногда даже десерт приносят слишком холодным.