Размышления о смертной казни

... Дьявол. Я думал, что я буду здесь писать. "Это Камю, у тебя ничего не выйдет, да что ты понял?". А может, что и понял? В любом случае, я испытываю неимоверное желание высказаться по этому произведению, прямо как Достоевский создал свои "Бесы", да-с. Приступим! Это сборник, если кто-то ещё не заметил. Буду поочерёдно рассматривать каждый очерк, так сказать. Письма к немецкому другу Это записки, которые автор посылал своему знакомому (бывшему другу - нынешнему врагу) с 1943 по 1944. Меня всегда поражало, что люди зачем-то читают письма великих авторов. Что они там могут найти? Это так странно. Однако теперь я знаком немного с эпистолярным жанром и понимаю интерес публики к подобного рода вещам. Камю писал крайне интересные вещи. Например, мне понравилась мысль про Европу и общий дом. Эти земли для человека и его культурой являются настоящей колыбелью. Мы все ей обязаны и должны ценить каждый закуток всякой страны. Все государства, ныне существующие или давно забытые, внесли свой вклад в развитие этой чудесной части света. Ещё мне запомнилась мысль про "меч и разум". Автор определённо является сторонником использования наших извилин, осмелюсь предположить, что он читал стоиков (Марка Аврелия, Эпиктета). Нацисты были ослеплены своей яростью, своей обидой и злостью после поражения в ПМВ. Это трудное состояние привело ко всем известным событиям. Камю же говорит, что оружие союзников не только в мече, как у них, но и в разуме. Необходимо было немного пойти по их стопам, дабы дальше, взяв от них необходимое, пойти лучшей тропой. Конгениально! Кстати, из-за этих писем я сильно заинтересовался историей Франции в военные годы, а также деятельностью де Голля и "Свободной Франции". Размышления о гильотине Гвоздь программы, то, ради чего всё и затевалось. На момент написания эссе в родной для автора стране и в немалом ряде других государств всё ещё использовалась смертная казнь. Кажется, что мы такие цивилизованные люди, но, я хочу напомнить, что даже в наш год в Беларуси и имеется, и применяется эта высшая мера. Звучит страшно. Камю крайне наглядно объяснил, показал и расписал, доказал. Смертная казнь не устрашает других преступников, её эффективность на ещё не совершённых преступлениях сомнительна, её наличие не снижаем процент преступности в стране, она не запугивает народ. Последний пункт самый интересный. Защита аргументов за работала бы, если бы, как и писал Камю, нам каждый день, в школе, на работе, в кафе, на чеках, налоговых справках и при выбросе мусора всегда напоминали, что нас ждёт. Всё это навевает жуткие мысли. Почему? Почему мы берём от прошлого самое страшное, но забываем часто про прекрасное? Мечта автора исполнилась - в XXI веке во Франции отменили смертную казнь. Надеюсь, тенденция продолжится. Речь от 10 декабря 1957 года + Доклад, сделанный 14 декабря 1957 года Альбер Камю получил Нобелевскую премию, это факт. Считаю, что абсолютно заслуженно! У него есть заслуги, причём немаловажные. Здесь он размышляет о роли художника, как и в своём докладе 4 дня спустя. Посему я их объединил. Крайне интересно. Я бы даже сказал очень. И про реализм, и соцреализм, и высшие размышления, и красоту, и истину, и свободу, и ограничения. Роль художника действительно важна и имеет, ну, не "ангажированность", но "обязанности". К сожалению или счастью, сегодня художник не может просто быть. Он не может уединиться внутри себя и ни с кем не взаимодействовать. Если ты молчишь - тебя упрекнут, а скажешь слишком резко - осудят. Нельзя произнести что-то публичной личности, и чтобы это ещё и не оскорбило хоть кого-нибудь. Я продолжаю читать Альбера Камю,так сказать. Это действительно уникальная личность. Его судьба, его работы, его мысли и аргументы, наблюдения и выводы - всё это наводит на собственные размышления. Спасибо мсье за его труд! Всех благ!

Давайте определимся сразу: я противник смертной казни, в особенности в феодальных странах типа России или Саудовской Аравии. Автор тоже. Теперь можно перейти и к "рассмотрению случая по существу".

Автор ссылается на Кёстлера , которого и я только что прочитал. В отличие от Кёстлера, Камю пишет ясно, не зря я его раньше любил. В его тонкой книжке полно идей, которые я хочу записать для себя на будущее. Про спойлеры я всех предупредил. Книга написана в 1950-х годах, т.е. всё относится к тому времени. Сейчас многое изменилось, но об этом я сделаю замечание немного позже. Уточню: речь идёт о современной автору Франции и, следовательно, о гильотине. Кёстлер писал о Великобритании, и у него соответственно место гильотины занимала виселица. Англичане и сегодня не особенно любят французов за "оккупацию" 1066 года. (Чего ж нам ждать от стран бывшего "социалистического лагеря"?..)

Идея #1 Когда-то давно смерть была сакральным событием, но не последним: впереди ещё был Божий суд, который вполне мог бы превратить неправедно осуждённого в мученика. В этом смысле сегодня всё по-другому: мы (суд, общество) выносим решение, не подлежащее пересмотру, и в этом смысле судья

убивает потому, что его предки верили в жизнь вечную

Это в самом деле большая разница.

Идея #2 XIX и XX века создали массу учений, социальных, эволюционных и т.п., которые заменили идеи божественной и царской власти в государственном устройстве.

Политические утопии, привитые к этим доктринам, предрекают в конце времен золотой век, заранее оправдывающий все общественные неурядицы. ... [общество] стало считать преступлением и святотатством все, что противоречит его замыслам и недолговечным догмам ... Больше всего крови проливает тот, кто считает, что на его стороне право, логика и сама история.

Камю имеет в виду государство. Самое интересное: государство научилось манипулировать общественным мнением, так что теперь оно может легко прикрываться этим самым общественным мнением, чтобы творить что захочет. Вот откуда взялись -- Сталин со светлым коммунистическим будущим для всего человечества, -- Гитлер с его тысячелетним рейхом (к счастью, только для немцев), -- Мао с десятью тысячами лет счастья не знаю для кого, -- Пол Пот с его "демократическим" обществом всеобщего равенства и прочие, имя им -- легион.

Идея #3 Гильотина, самое французское и предположительно самое гуманное на то время средство казни, представляет собой замаскированную пытку. Не уверен, что это так, никто никогда не делился своими впечатлениями от полученных ощущений. Зато я полностью согласен с автором в том, что само "предвкушение" смертной казни любого вида -- уже хорошая психологическая пытка для осуждённого, а пытки в наши дни не в почёте, что правильно. Некоторые считают, что пожизненное заключение представляет собой ещё более жестокое наказание, чем гильотина. Камю предлагает изящный выход: узник должен иметь право лично для себя выбрать смерть, если хочет. Для этого ему должен быть предоставлен яд. Где-то я об этом уже слышал. Камю тоже. Поэтому он предполагает использование яда, более гуманного, чем цикута.

В книге есть ещё ряд интересных идей, но не интересно их перечислять. Достаточно этих.

Камю в своей книге сделал неожиданный прогноз:

Возможно, лет через тридцать положение изменится.

Надо же! Угадал! И как точно! Сегодня в большинстве приличных государств положение со смертной казнью намного лучше. Но навсегда ли это? Не ждёт ли нас очередная, например, большая война или какой-то тип инквизиции? Или дикари какие-нибудь заставят нас вернуться к феодальным законам? Это вопрос, вопрос...

А вот цитата, которая мне понравилась больше всего:

Правосудие и здравый смысл требуют, чтобы закон защищал человека от государства, пораженного безумием фанатизма или самомнения.

Вот точнее и не скажешь!

------

Перечитал свой текст. Очень он получился сухой. Но это я для себя писал, о чём предупреждал честно. Далее буду писать уже для всех. Попробую сухари немного разбавлять водой.

------

Значит так, теперь немного о грустном. Раньше я действительно любил Камю и принимал на веру практически все его слова, потому что он очень умный человек, к тому же не склонный к философской демагогии. А главное -- назван он в честь отличного коньяка! Сегодня я уже не тот. Смотрю на некоторые силлогизмы и вижу: логика не совсем железная:

Утверждать, будто того или иного человека можно абсолютным образом отсечь от общества, потому что он абсолютно зол, значит признать, что общество представляет из себя абсолютное добро

Не согласен я, как знаменитый Полиграф Полиграфович Шариков:

-- С кем не согласны, позвольте узнать, с Лениным или с Каутским? -- Да... (зевок)... с обоими.

Действительно, если мы убиваем определённого человека, считая его абсолютным злом, то из этого никак не следует, что себя мы считаем абсолютным добром. Мы вполне можем считать себя тоже злом, но не настолько абсолютным, чтобы быть немедленно убитыми. Об этом вам хоть кто скажет, хоть тот же Аристотель. И таких аргументов Камю позволяет множество. Раньше я этого не видел, теперь замечаю.

Но Камю всё равно люблю. Всех их сразу: Альбера больше всех, X.O. немного меньше, V.S.O.P. ещё меньше, но и V.S. тоже хорош. (Поскольку на Лайвлибе очень много женщин, вынужден пояснить: последние трое -- это всё коньяки.)

Ну и, думаю, Альберу понравился бы анекдот про его любимую-ненавистную гильотину.

Жан, Джон и Иван приговорены к смертной казни с условием, что сами могут выбрать способ. Первым вызывают Жана. -- Выбирайте: виселица или гильотина? -- Я истинный француз и выбираю, разумеется, гильотину! Хорошо. Кладут его на эшафот, под голову подставляют корзину. Палач нажимает кнопку. Вжик-к-к-к-к! -- Гильотина застряла! По всем обычаям дважды не казнят, Жана отпускают. Он довольный уходит и, проходя мимо Джона, шепчет ему: -- Гильотина не работает...

Теперь зовут Джона. Вопрос тот же: -- Виселица или гильотина? Джон отвечает: -- Мы, англичане, очень любим французов, поэтому я выбираю -- гильотину! Вжик-к-к-к-к! -- Гильотина опять застряла... Отпускают Джона, и он, проходя мимо Ивана, шепчет: -- Иван! Гильотина не работает!..

Очередь Ивана. Вопрос, естественно, всё тот же. Иван: -- Ну что спрашиваете? Ну виселица, конечно: гильотина-то не работает...

Судья уложил потёртый молоточек на бархатную подложку и стянул с затылка давно полинявший парик. Даром что полимерное волокно, под его лоснящимися завитками всё равно потела макушка и зудел лоб. Судья мелко почесал ногтями взопревшую кожу, устало отёр ладонью лицо и сбросил мантию следом за париком. Он сразу почувствовал себя легче фунтов на шесть.

Сегодня вся судейская атрибутика, это архаичное наследие давно ушедших веков, казалась ему угнетающей, будто реквизит для пьесы, на премьере которой он позорно забыл все слова. Осталось только скинуть ботинки из полиуретана, — разношенные сафьяновые тапочки прильнули к распухшим ногам, — захлопнуть створки гардеробной капсулы, и пусть оно там хоть горит (увы, нет, только постирается и освежится).

У него — выходной.

Сведя лопатки и покачавшись из стороны в сторону, Судья довольно покряхтел, плеснул себе с кипятку в чашку с сублимированным супом и направился к столу. В пятне света от левитирующей сферы мерцали голограммы «Размышления о виселице» Артура Кёстлера и «Размышления о гильотине» Альбера Камю.

— …странное дело…, — услышал робот-помощник, тихо подкатившийся к Судье, чтобы предложить новую чашку кипятка: в этот раз со вкусом черешни. — Два голоса, две машины смерти, а говорят они, по сути, об одном и тоже, порицая и виселицу, и гильотину. Кёстлер пишет как человек, который сам стоял у края пропасти: в Испании его едва не казнили, этот холод смертного ожидания будто въелся в его кости, и обличение заскорузлой системы английского правосудия (точнее обвинительной судебной системы) будто стало его способом отогреться. И я его понимаю! Читаю о присяжных, которые выбирали виселицу, не имея возможности учесть ни смягчающих обстоятельств, ни человеческой сложности, и я сам начинаю закипать!

Робот-помощник замер, не сводя инфракрасных датчиков с Судьи на тот случай, если он сейчас действительно закипит. Да, у них нет души и сознания, это всем известно, но… Разве не любопытно было бы на такое посмотреть?

— А Камю… Камю изобличает лицемерную «гуманность» гильотины и подчёркивает, что казнь не сдерживает преступность, а лишь закрепляет в обществе кровавые и мстительные традиции в стиле «око за око». Мол, это не правосудие, а легализованное насилие, которое развращает всех: и палача, и судью, и свидетеля… Кёстлер смотрит на проблему через призму истории и несовершенства закона, Камю — через призму философии абсурда и этики бунта. Один говорит: «смотрите, как нелепо и жестоко устроено английское правосудие», а другой: «смотрите, во что насилие превращает общество». А я смотрю!

Судья шарахнул ладонями по столу и вскочил — робот-помощник аж отъехал на пару ладоней в сторону, чтобы не получить закачавшимся креслом по корпусу.

— Каждый день смотрю! Из прошлого, из настоящего, из метафизического, из практического! Свобода воли, говорят одни! Детерминизм — кричат другие! Жестокий судья — беда подсудимого, мягкий судья — враг потерпевших, трусливый судья — горе жертвы, равнодушный судья — горе для всех; строго следующий букве закона — формалистический сухарь; судящий по одному своему впечатлению — сумасшедший оракул… Ай, да что уж.

Перехватив воздух и поняв, что устал, Судья махнул рукой и опустился обратно в кресло. Робот мигнул сенсорами, водрузил стеклянный чайничек на стол и укатился убираться. Закипать Судья явно раздумал.

— Если бы приговор был простым применением регулирующей нормы к факту содеянного! Но последствия от его вынесения расходятся кругами далеко за пределами судебных застенков… Кёстлер прекрасно показал, что высшая мера наказания это испытание ещё и для меня. Знание закона знанием закона, но не иссякло бы мужество сомневаться в собственной правоте…

Судья помолчал, глядя в окно. На небе расцвели поздние звёзды, поднявшаяся на душе муть улеглась, и дышать стало легче.

— Знаешь, что самое тяжёлое? — пробормотал он в пустоту, теперь будто обращаясь к кому-то конкретному. — Кёстлер пишет, как закон обращается ловушкой, в которой человек становится жертвой жертвой не столько своего проступка, сколько неповоротливой, грубой и устаревшей машины, неспособной различать полутона. Это было давно, сейчас мы живём уже с другими проблемами и стоим перед другими дилеммами, но… Но всё равно я каждый день оказываюсь перед выбором, как и мои предшественники: наказать по всей строгости — и, быть может, сломать чью‑то жизнь там, где хватило бы и урока; проявить снисхождение — и невольно дать сигнал, что граница дозволенного размыта; прислушаться к сердцу — и нарушить принцип, на котором держится весь суд; довериться букве закона — и упустить из виду человека. И нет тут правильного ответа, который можно было бы вписать в протокол, вот в чём загвоздка...

Повертев голограммам пальцем, Судья беззлобно усмехнулся и забрался в кресло с ногами. В его ладонь скользнул глянцевый образок, выгравированный на титановом медальоне. Судья чмокнул фосфорецирующий лик и спрятал его под рубашку.

— Хотелось бы, конечно, чтобы всё было ясно. Чтобы зло было чёрным, добро — белым, вина — очевидной, а наказание — точным, как хирургический разрез: убрал лишнее — и всё зажило… Вот бы! Одно хорошо, «Кровавого кодекса» больше нет, — Судья передёрнул плечами, покосившись на голограмму книжки Кёстлера. — Вот уж точно, почитаешь — волосы дыбом… Ты читал? Эй, железячка!

Судья помахал рукой, привлекая внимание робота-помощника, деловито разглаживающего антрацитовые шторы. Кажется, его сенсоры мигнули с удивлением, разглядев на лице Судьи весёлое лукавство.

— Ты почитай. Порадуешься, что тебя тогда ещё не придумали!