Мария Стюарт. Звездные часы человечества. Новеллы и легенды

— Ты спрашиваешь: неужели мне ее не жаль? Сегодня уже нет. После того как ее наказали, ей стало гораздо легче, хоть она сейчас и огорчена. По-настоящему несчастна она была вчера, когда злополучная лошадка лежала в печке. Весь дом разыскивал ее, а малютка непрерывно дрожала от страха, что пропажу вот-вот обнаружат. Страх хуже наказания. В наказании есть нечто определенное. Велико ли оно, или мало, все лучше, чем неопределенность, чем нескончаемый ужас ожидания. Едва только она узнала, как ее накажут, ей стало легко. Пусть тебя не смущают слезы — сейчас они только вырвались наружу, раньше они скоплялись внутри. А таить их внутри куда больнее.

Всегда в свободе для Ницше последний смысл - смысл его жизни, смысл его гибели: как природе нужны циклоны и вихри, чтоб в мятеже против своего постоянства мощно излить избыток сил, так нуждается время от времени дух в демонической личности, чтобы избыток мощи своей она обратила против монотонии морали и общности мысли; и, разрушая, она разрушает себя.

Но в мятеже остается герой изваянием и ваятелем космоса - не меньше, чем мирный строитель: один отражает полноту жизни, другой - ее непостижимую ширь.

Ибо только в трагизме героя познаем мы свою глубину.

И только безмерный укажет человечеству его последнюю меру.

"Меня поймут после европейской войны", - в последних писаниях проскальзывает пророческое слово.<...> в нём мощно разрядилось неимоверное давление спёртой нравственной атмосферы Европы - величественная гроза духа - предвестье губительной грозы истории.

"Дальномыслящий" взор Ницше видел кризис еще в ту пору, когда другие уютно грелись у очагов услужливой фразы, и видел его причину: "национальный зуд сердца и гангрену, из-за которой Европа будто карантинами отгораживает народ от народа", "национализм рогатого скота", не знающий более высоких идей, чем эгоистическая идея истории,- в то время, как все силы бурно стремятся к высшему объединению, к союзу будущего.

Никогда столь апокалиптическая ярость не свирепствовала так буйно в пустом пространстве, никогда столь величественная гордыня не уносила человеческий дух так далеко за пределы всего земного. Будто удары молота, разбивают его слова все мироздание: он требует, чтобы летоисчисление начиналось не с рождества Христова, а с появления Антихриста, свое изображение он ставит над образами всех времен, -- даже болезненный бред у Ницше величественнее, чем у других ослепленных духом; и здесь, как во всем, царит у него великолепная, смертельная чрезмерность.