Сочинения в двух томах. Том 2

поэт Бенедикт Лившиц жалуется на то, что он, Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи. Блок не засмеялся, а ответил вполне серьезно: «Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой.

Успеть записать одну сотую того, что думается, было бы счастьем..

Прекрасно сложенные женщины, которых стоит лепить и писать, всегда кажутся неуклюжими в платьях.

Лермонтов подражал в стихах Пушкину и Байрону, и вдруг начал писать нечто такое, где он никому не подражал, зато всем уже целый век хочется подражать ему. Но совершенно очевидно, что это невозможно, ибо он владеет тем, что у актёра называют "сотой интонацией". Слово слушается его, как змея заклинателя: от почти площадной эпиграммы до молитвы. Слова, сказанные им о влюбленности, не имеют себе равных ни в какой из поэзий мира.

Он [Лермонтов] не увидел царскосельские парки с их растреллиями, камеронами, лжеготикой, зато заметил, как "сквозь туман кремнистый путь блестит". Он оставил без внимания знаменитые петергофские фонтаны, чтобы, глядя на Маркизову Лужу, задумчиво произнести: "Белеет парус одинокий..."

Это было странное, загадочное существо - царскосельский лейб-гусар, живший на Копинской улице и ездивший в Петербург верхом, потому что бабушке казалась опасной железная дорога, хотя не казались опасными передовые позиции, где, кстати говоря, поручик Лермонтов был представлен к награде за храбрость.

У Мандельштама нет учителя. Вот о чем стоило бы подумать. Я не знаю в мировой поэзии подобного факта. Мы знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама!

Я очень запомнила один из наших разговоров о поэзии, примерно в то время, когда возникла его теория "знакомства слов". "Надо знакомить слова", то есть сталкивать те слова, которые никогда раньше не стояли рядом. Много позже он утверждал, что стихи пишутся только как результат сильных потрясений, как радостных, так и трагических.

Его проза, такая неуслышанная, забытая, только сейчас начинает доходить до читателя. Но зато я постоянно слышу, главным образом от молодёжи, которая от неё с ума сходит, что во всём 20-м веке не было такой прозы. Это - так называемая "Четвёртая проза".

Иногда его [Мандельштама] проза звучит как комментарии к стихам, но нигде Мандельштам не подает себя как поэта, и, если не знать его стихов, не догадаешься, что это проза поэта. Всё, о чем он пишет в "Шуме времени", лежало в нём где-то очень глубоко - он никогда этого не рассказывал.