Нагой против голого, фаллос против пениса (18+)
Внимание! В этом отзыве присутствуют иллюстративные материалы, в том числе в виде работ Мэпплторпа и фон Глёдена. Это значит, что всем ревнителям морали и нравственности, которым голая мужская писька может нанести непоправимый вред, лучше воздержаться от прочтения данного отзыва. В любом случае, я помечаю эту рецензию как 18+, и несмотря на то, что работы двух обозначенных персонажей висят в десятках мировых музеев, в постоянных экспозициях, все работы убираю под спойлер. Надеюсь, что данный отзыв не нанесет никому из читателей непоправимого морально-нравственного вреда, и не оскорбит чьи-то религиозные чувства.
Прославленный учёный Игорь Кон (1928 — 2011), который только по официальным регалиям и психолог, и антрополог, и социолог, и философ, и сексолог, кажется, решил попробовать себя на ниве искусствоведения. По крайней мере так может показаться, если подержать в руках данное издание, весом в районе четырёх килограмм, но не заглядывая внутрь. Правда, внутри автор сам отказывается от этой идеи — работа носит не искусствоведческий, а историко-культурологический характер. Главная задача автора — рассмотреть эволюцию отношения к мужскому телу в искусстве. Поскольку Кон, без дураков, один из величайших учёных СССР и России ХХ века, он чётко понимает — работу эту надо формировать на некоем методическом базисе. Ну и как достаточно проницательный философ, явно не чуждый диалектике — он находит этот базис, и, чёрт возьми, этот базис абсолютно блестящий. Базисом выступает единство и противостояние «наготы» и «голости» мужчины, его «фаллоса» и «пениса».
Методический базис В чём разница между «пенисом» и «фаллосом»? Пенис, или мужской половой член, — это просто наружный мужской половой орган, используемый для секса и мочеиспускания. Он даётся мужчине от природы, его наличие является нормой (а отсутствие — аномалией), и с биологической точки зрения он ничуть не более странный, чем нос, ухо, палец или нога. Фаллос — это нечто большее. Фаллос не только и не столько пенис в состоянии эрекции. Фаллос есть некий символ, знак, совокупность всех представлений человека о природе рождения (сакральная категория), смерти, силы, плодородия и пр. Т.е. «пенис» это биологическая категория. «Фаллос» — философская. Здесь и пролегает фундаментальный раздел в отношении изображения мужского тела в искусстве. Если художник рисовал просто мужское тело, пусть там и виден пенис — это просто голое тело. Если же художник объективизировал голое тело, т.е. рисовал не «пенис», а «фаллос» (в широком смысле не «голого», а «нагого» человека) — то это уже то, что может смутить. Именно через эту диалектическую взаимосвязь и работает Кон. Именно через противодействие этих категорий в истории культуры он и объясняет изменение отношения к мужскому телу в искусстве. Иными словами, мы переходим из объективной в субъективную плоскость — «прилично» и «неприлично» это вопрос не к художнику, а к степени объективизации пениса, превращения пениса в сознании смотрящего в фаллос — в нечто, обладающее сакральным значением, то, что нужно обязательно скрывать (по магическом соображении), и то, что имеет слишком много сакрального смысла. Отчасти этим обусловлен присутствующий и в наши времена запрет на эрегированный пенис.
Только ли пенисом едино мужское тело? Ответ — да, только им. Пенис (в биологическом смысле) это то, что наиболее явным образом отличает мужское тело от женского, это то, что делает мужское тело — мужским. А раз так, то мужское тело так либо иначе сводимо к пенису. И пенис становится центром, фокусом любого изображения обнаженного мужчины. Как назло, половые органы находятся почти в самой середине тела — и акцентируют на себя внимание даже по чисто техническим причинам. Вообще, здесь мы подходим к одном из главнейших вопросов искусства — почему у обнаженных мужчин на картинах и скульптурах такие маленькие пенисы? Отвечу — мы не знаем. Но есть версии. Одна из версий (назовём её искусствоведческой) — пенис слишком сильно акцентирует на себе внимание, отвлекая от всей композиции. Почти в одиночку он может разрушить всё представление об изображении. Именно поэтому художники решили не акцентировать на нём внимание.
Посейдон, 46 г. до н.э.Что может быть более великим, чем Бог? Тем более — Посейдон? Он сам величественен, и акцентуация на пенисе Посейдона неминуемо бы перестало делать его изображение равновеликим. Поэтому вот такой художественный приём с «уменьшением». Признаюсь, мне нравится эта версия — она правда красивая. Другая версия заключается в том, что древние греки считали большой пенис менее эстетичным, чем маленький. Это объяснение не выдерживает критики — в античных изображениях достаточно фигур с большими пенисами, по-своему очень красивых. Не всё греческое искусство укладывается в подобное объяснение, если коротко.
Болтает и мотыляет Вот так и пошло отношение к искусству изображения мужского тела. Если общество было объективизировано на пенис, т.е. превращало пенис в фаллос — оно начинало яростно с ним бороться. Если же объективизации не было — к изображениям обнажённого мужского тела относились терпимо. В античном искусстве мужское тело было интересно само по себе — оно активно изображалось. В средневековье мужское тело, и особенно мужской пенис, стал отождествляться со грехом — началась его объективизация. Это породило отказ от изображений, и даже замазывание уже имевшихся картин и отбивание причинных мест у уже давно стоящих статуй. В Ренессанс запрет спадает, и мы возвращаемся к эталонам античности — и здесь происходит обратный эффект. То, что казалось глубоко неприличным, начинает рисоваться «потому что так делали» — и тем самым подрывает само моральное табу, которое укрепилось достаточно сильно. Так и болтает человечество из стороны в сторону.
Леонардо да Винчи. Мадонна Литта. 1491 г.В одно время это произведение считалось одной из вершин религиозного искусства. В другое же его обвиняли за то что... младенец Иисус голый! Корень, как мы понимаем, кроется в объективизации пениса. Голый младенец и голый младенец — подумаешь. Голый младенец С ЧЛЕНОМ — это НЕПРИЕМЛЕМО! Красота в глазах смотрящего, как говорится. Кстати, Иисуса Христа рисовали не просто голого, но даже с эрегированным пенисом (что часто бывает у младенцев) — это был как-раз символ его витальности, полноты жизни, с которой он пришёл в наш мир. Как вы понимаете, эти изображения в один прекрасный момент тоже стали неприемлемыми.
Игра со зрителем Художники быстро поняли, что через дихотомию пенис-фаллос можно легко начать играть со зрителем. Одним из мастеров подобных игр был Караваджо.
Караваджо. Иоанн Креститель (юноша с овном). 1602 г.Караваджо, при жизни находящийся в состоянии перманентной обороны по обвинению в гомосексуализме, прекрасно понимал, где границы дозволенного, а где нет. И балансировал в прямом смысле слова на грани.
Караваджо. Амур-победитель. 1602 г.Как вы понимаете, любое изображение мужского тела, и тем паче — фронтальной мужской наготы, могло вызвать нежелательное и крайне опасное обвинение в содомии. Правда запрет на фронтальную наготу не спасает. «Иконами» гомосексуального искусства стали Святые Себастьяны Гвидо Рени.
Гвидо Рени. Себастьян. 1616 г.
Гвидо Рени. Святой Себастьян. 1625 г.Сами понимаете — эротизма на квадратный сантиметр здесь куда больше, чем во фронтальной обнажёнке с половыми органами. Но здесь есть религиозный сюжет. И что после этого предъявить автору? А ничего — предъявить можно только себе.
Жак-Луи Давид. Обнаженный (Патрокл). 1780 г.Давид был не только революционером во Франции, но и революционером в искусстве. Правда и ему приходилось уворачиваться от обвинений известного рода. Всё дело опять в мужской наготе — не спасал ни счастливый брак, ни четверо детей.
В XIX веке Сложившаяся ситуация молчаливого противостояния пениса и фаллоса не могла сама по себе затихнуть — должно было быть найдено какое-то разрешение. Или мы говорим, что обнаженный мужчина это безнравственно, а любой, кто его пишет, обладает нездоровыми наклонностями, или же... мы должны разрешить его писать. Ну или хотя бы перестать обвинять тех, кто это делает. Как водится, главную роль здесь сыграл рынок — спрос на мужское тело был, а значит художники подчинятся. А когда художники подчиняются тем, у кого власть и деньги — рано или поздно подчинится и мораль.
Александр Кабанель. Падший Ангел. 1847 г.Как видим — здесь ангел обладает подчёркнутой маскулинностью, явно далёкой от небесной воздушности. Ангел слишком плотен, телесен, а его крылья вообще теряются. Падение ангела повлекло его облачение в плоть, а значит и в желание.
Иполлит Фландрен. Молодой человек на берегу моря. 1836 г.Здесь ситуация ещё хуже — что фотография близка к понятию «гомоэротическая» понимали фактически все. Даже такие титаны гомоэротического жанра как фон Глёден, не стеснялись делать «ремейки» этого фото.
Вильгельм фон Глёден. Обнаженный мужчина на скале. Сициллийская серия.И если художественный оригинал ещё хоть как-то маскировался, то фото расставляет акценты уже слишком чётко. Балансировка между «пенисом» и «фаллосом» бушевала на полную. И даже гении салонного академизма не могли в ней не участвовать.
Вильям Бугро. Данте и Вергилий в аду. 1850 г.Тут всё — и христианство (концепция ада), и литература (Данте), и да, мужское тело, явно являющееся центральным элементом композиции. Данте и Вергилий так просто теряются. Что хотел сказать автор? Думаю вы и так знаете. Заканчивается всё «гимном обыденности», и революцией, которую начинает Кайботт.
Гюстав Кайботт. Моющийся мужчина. 1884 г.Картина подчеркнута «пенистична», она обыденна — но именно это и вызывает недовольство. Зачем рисовать столь обыденный сюжет? Зачем смущать мораль и нравственность, когда за сюжетом не стоит какой-то нравоучительной или даже сюжетной задачи, когда рядом нет Данте, Амура или младенца Иисуса? Мыться — как это прозаично. Но это и есть революция — мужскому телу не нужны индульгенции чтоб оказаться без одежды, обоснования для этого. Оно прекрасно само по себе, и уже только поэтому не должно оправдываться ни перед кем.
Настоящий ХХ век ХХ век — век тоталитаризм, глобальных идей, мировых войн, господства и подчинения. Разумеется, сложившаяся политическая ситуация не могла не оказать влияние на искусство. Она и оказала. Думаю, для многих будет неожиданностью, как.
Александр Дейнека. После боя. 1936-42 г.Мужское тело для тоталитарного государства, будь то СССР или Третий Рейх, это инструмент, а не объект любования. Искусство тоталитарных государств есть стремление к идеальным образам, но стремление очень телесное. Поэтому культ сверхчеловека (привет Ницше) находит своё отражение в искусстве. Герои социалистического реализма близки к другим героям ХХ века — героям гомоэротического искусства. Совпадение не случайно — и первые, и вторые видят в мужском теле идеал. Но одни видят его для себя, а другие — для создания нового, светлого (как им кажется), иного будущего. Искусство ХХ века подчёркнуто ориентировано на тело. Это и отражение всей эволюции искусства, относительно тела, и декларации государственной задачи — сверхчеловек на службе нового мира, идеальные люди идеального государства.
Константин Сомов. Боксёр. 1933 г.Технократическая витальность это гимн ХХ века, который пронизывает большинство работ. Мотивы этой витальности, конечно, отличаются, но главный модуль в нашем противостоянии «пениса» и «фаллоса» остаётся неизменным — именно «фаллос». Человеческая телесность есть сама по себе гимн той особой, во многом трансцендентной миссии, которую она должна выполнить. И подчёркнутая телесность здесь близка языческим представлениям дохристианских времен. В этот фокус попадают даже дети.
Александр Дейнека. Крымские пионеры. 1934 г.Витальность — вот главный заказ тоталитарных государств, будь то Рифеншталь или Дейнека.
Александр Дудин. Солдатская баня. 1988 г.Как и гомоэротическое искусство, тоталитарное должно вызывать желание. И я даже не скажу, что объекты этого желания слишком уж различаются — и здесь и там главное желание это желание овладеть. Будь то тело, государство или будущее.
Гомоэротическое искусство Гигантским шагом в сторону детабуирования мужского тела стало то, что мы бы назвали гомоэротическим искусством. С одной стороны — авторы подобных работ явно получают эстетическое удовольствие от темы. С другой — ну многие получают удовольствие, не все же они после этого — геи? Граница, как водится, опять лежит в деталях, и прежде всего в пресловутом «взгляде художника». Обвинения многим художникам прошлого, дескать, «натурал так не увидит и не нарисует» во многом подтверждают.
Вильгельм фон Глёден. Сициллийская серия.Глёден как-бы подчёркивает, акцентирует внимание на то, что находилось под жесточайшим табу. Фронтальная нагота у него не просто возведена в абсолют, но утрирована. И здесь Глёден нарочно не хочет использовать приём с уменьшением пениса у модели, дабы не отвлекать от композиции — это революционное искусство именно потому, что это срыв привычных нам условностей. Ну и потому, что это декларация самой что ни на есть обыденности. Глёден очень успешно вводит своих зрителей в состоянии когнитивного диссонанса — ничего такого на фото есть, но возникает острое желание счесть его неприемлемым.
Вильгельм фон ГлёденДругая икона гомоэротического искусства, Мэпплторп, пошёл куда дальше. Его работы с художественной точки зрения действительно прекрасны, но он не был бы собой, если б не ставил перед смотрящим дилемму, как бы заставляя его отказывать от того, что ему нравится, и заставлял отказываться признаться себе в этом.
Robert Mapplethorpe, Ajitto, 1981Самый суровый вопрос задаёт Мэпплторп в своём Томасе
Robert Mapplethorpe, ThomasЗдесь действительно блестящая игра светотени, и сама концепция, и аллюзии к Витрувианскому человеку Да Винчи. Но всё сбивает одна деталь. Зритель вынужден оправдываться, и попадать в логическую ловушку. Скажешь, что тебе нравится работа — да, тебе понравился пенис. Скажешь, что не нравится — да, ты латентный гей, и боишься признаться, что в работе в которой видно пенис, может быть что-то привлекательное. Это уже не искусство как таковое, это уже перформанс, игра со зрителем. Талантливая, но всё-таки игра. Но ведь любое искусство это игра?
О самой книге Книга безумно интересна. Интересен и взгляд учёного, его культурологические выводы, интересен и подбор произведений. Работа сделана на твёрдое отлично. Самое главное — она наталкивает читателя на собственные мысли, заставляет его искать ответы на вопросы. А разве не в этом смысл? Из минусов я бы назвал то, что объект исследования очень уж заужен — «культура» для автора в основном то, что мы бы назвали «изящным искусством» — картины и скульптуры. Литературных, равно как и иных примеров, здесь почти нет. И эта ниша оказывается незаполненной. Есть, правда, Другая любовь Клейна — но она про гомосексуальность, а не про культурологию (о ней писал здесь). Это блестящая работа, которую если найдёте в бумажном виде — читать обязательно. В электронном какой-то вурдалак уничтожил в плане качества все иллюстрации, и смотреть стало просто не на что. В результате вся иллюстративная часть фактически утеряна — а она очень важна для понимания идей автора. Саму же работу рекомендую.
134 понравилось
