Достоевский. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Том 1

Часто Покровский давал мне книги; я читала, сначала чтоб не заснуть, потом внимательнее, потом с жадностию; передо мной внезапно открылось много нового, доселе неведомого, незнакомого мне. Новые мысли, новые впечатления разом, обильным потоком прихлынули к моему сердцу. И чем более волнения, чем более смущения и труда стоил мне прием новых впечатлений, тем милее они были мне, тем сладостнее потрясали всю душу. Разом, вдруг, втолпились они в моё сердце, не давая ему отдохнуть. Какой-то странный хаос начал возмущать все существо мое. Но это духовное насилие не могло и не в силах было расстроить меня совершенно. Я была слишком мечтательна, и это спасло меня.

Новая мысль убивала покой его. Ему вдруг пришло в голову, что всю жизнь свою он был одинок, что никто не любил его, да и ему никого не удавалось любить. Иные их прохожих, с которыми он случайно вступал в разговоры в начале прогулки, смотрели на него грубо и странно. Он видел, что его принимают за сумасшедшего или за оригинальнейшего чудака, что, впрочем было совсем справедливо. Он вспомнил, что и всегда всем было как-то тяжело в его присутствии, что ещё в детстве все бежали его за его задумчивый, упорный характер, что тяжело, подавлено и неприметно другим проявлялось его сочувствие, которое было в нём, но в котором как-то никогда не было приметно нравственного равенства, что мучило его ещё ребёнком, когда он никак не походил на других детей, своих сверстников. Теперь он вспомнил и сообразил, что и всегда, во всякое время, все оставляли и обходили его.

Наконец, когда кончилась вся анатомия и, неоднократно встряхнув тюфячий чехол, нашли, что ничего не гремит, сложили все деньги на стол и принялись считать. С первого взгляда можно было даже совсем обмануться и смекнуть прямо на миллион — такая была огромная куча! Но миллиона не было, хотя и вышла, впрочем, сумма чрезвычайно значительная, — ровно две тысячи четыреста девяносто семь рублей с полтиною, так что если б осуществилась вчера подписка у Зиновия Прокофьевича, то, может быть, было бы всего ровно две тысячи пятьсот рублей ассигнациями.

А ещё богатые не любят, чтобы бедняки их на худой жребий вслух жаловалась, — дескать, они-де назойливы! Да и всегда бедность назойлива, — спать, что ли, мешают их стоны голодные!

А хорошая вещь литература, Варенька, очень хорошая; это я от них третьего дня узнал. Глубокая вещь! Сердце людей укрепляющая, поучающая, и — разное там ещё обо всём об этом в книжке у них написано. Литература — это картина, то есть в некотором роде картина и зеркало; страсти выраженье, критика такая тонкая поучение к назидательности и документ.