Этот роман будто бы постмодерновая матрешка. Это вечный путь, как и заявлено в названии - постоянное отсылание к чему угодно. Перед нами дневник военного переводчика и университетского человека, который по совместительству очень начитан и запрограммирован штопать беспрестанно метафоры, аллюзии, гиперболы, образы и прочую, прочую, прочую. Стилистика явно своеобразна - преобладают предложения без действий. Эта книга как список, как инвентарная опись всего того, что автор-постмодернист смог впитать и выжать, словно из половой тряпки, плоды своей умственной натуги.
Ильянен делает с постмодерном то, что другие постмодернисты обычно боятся или не хотят, наивно веря в свою мёртвую звездочку постмодернизма. Он доводит текст до пика - смерти постмодерна, до той точки, где тот начинает пожирать сам себя. «Дорога в У.» - это постмодернизм на пределе, который уже не может произвести ничего, кроме бесконечной, почти механической рекомбинации уже бывшего. Текст работает как машина-призрак: она исправно крутит шестеренки (Кафка, Арто, Верлен, Пруст, Достоевский, Спиноза, Кант, Врубель, Беккет, Феллини) - и это только первые десятки страниц), но это вращение не создает новой энергии. Оно потребляет старую, перемалывая наследие в труху.
Что не так с этим текстом и в чем он неоднороден/дуализм?:
Во-первых, он дает личности и чувства - это уже не постмодерн по канонам, который декларировал «смерть автора» и уход от психологизма.
Он играет (это уже чистый постмодерн), но играет так крупно и настолько серьезно, что текст не смешит. (Дуализм)
Он тешит голову своими отсылками, что тоже постмодерн, но Ильянен так часто и нарочито лепит их одну на другую, что это убивает всё интеллектуальное, делая текст искусственно пластиковым. Это можно назвать по-новичковому защитным жестом (приплести имена для обороны от чужой критики: тронь меня, я с Кафкой!). Но ключевое: Ильянен не боится критики, ему всё равно. Просто он создал текст так, будто он студент филологического вуза, которому срочно надо было написать хоть что-то, чтобы потешить свое самомнение, но студент этот – очень умелый. Я думаю, это иссушающая игра с языком по Витгенштейну, зашедшая слишком далеко. А. Ильянен до гротеска мастерски пишет, и именно в этом и есть доведение своего текста до испускания духа.
По ощущениям - это кладбище культуры. Очень красивое, очень культурное, очень петербургское кладбище, где на каждой могиле - табличка с именем великого писателя, философа, режиссера. Автор ходит между могил, читает имена, трогает пальцем надписи, пишет, говорит, занимается сексом, вспоминает и думает, что это и есть жизнь. В целом жить в отсылках на всё и видеть жизнь мульти-текстом имеет право на жизнь. Но как по мне – жизнь, она не здесь, на этом кладбище текста. Жизнь, она там, где этих имен и отсылок могут и не знать, но чувствуют так же глубоко, а может быть, и глубже, без посредников.
Почему это «мертво»? Я вижу несколько фундаментальных причин.
1. Отсутствие риска.
Настоящий модернизм ломал форму, потому что старая просто не вмещала новую реальность. Постмодернизм Ильянена не ломает ничего. Он собирает уже сломанное, переставляет осколки, любуется их формой и фактурой. Это работа реставратора, а не творца. Творец выходит на голую землю и строит дом. Реставратор приходит в музей и протирает пыль с экспонатов. Ильянен гениально протирает пыль, но воздух в музее становится только спертым.
2. Культура как замена жизни.
Герой не переживает события, вместо этого он вспоминает фильмы, книги, картины. Девушка падает с моста - сразу «Бедная Лиза». Милиционер красив - сразу «мой Валентин». Вместо страха - «Кафка». Мир опосредован культурой настолько, что прямого контакта с реальностью больше нет. Это не трагедия - это нарциссическое зеркало, в котором отражается не мир, а полка с книгами. Герой смотрит на себя и видит не лицо, а список прочитанного.
3. Однородность регистра.
Текст говорит обо всем одним тоном. О сифилисе ученика - теми же словами, что о живописи швейцарских художников. О проституции - как о цитате из Достоевского. Это не «отмена иерархий» (как хочется думать защитникам такого письма), это эмоциональная плоскость. Всё становится музейным экспонатом, помещенным под стекло. Боль и восторг уравнены в правах с библиографической справкой, а значит, обесценены.
Почему «груда отсылок» не работает?
Потому что отсылка - это всегда вторичный жест. Она работает только тогда, когда первичный жест - сильный. У Ильянена нет своего сильного голоса. Есть бесконечное перечисление клеток: вольтеровских, кафкианских, достоевских. Он ходит по зоопарку мировой культуры и записывает номера вольеров. Но сам он не в клетке. А поэзия начинается там, где человек в клетке. Где ему больно, тесно и страшно
Почему этот текст существует?
Парадокс в том, что «Дорога в У.» - это честная книга, страшная в своей исповедальности. Она честно показывает конец. Это не прорыв, это агония. Интеллигенция 1990-х, которая выросла на запрещенном, на самиздате, на тайном знании, вдруг получила доступ ко всей мировой культуре сразу и захлебнулась. Библиотека стала безразмерной, бездонной. Цитата перестала быть ключом, открывающим потайные двери, стала мусором, пылью, забивающей легкие.
Ильянен не вышел из этой библиотеки. Он в ней застрял навсегда. И его книга не путеводитель, а стенограмма удушья. Он перебирает книги, имена, фильмы не потому, что умничает, а потому что другого языка у него нет. Он умеет говорить только цитатами. Его личный словарь состоит из чужих слов, присвоенных настолько, что своих уже не осталось. Это не вина. Это диагноз эпохи. Это плохая книга? Нет. Это предельная, почти летальная честность.
Большинство постмодернистов притворялись, что игра это свобода. Ильянен не притворяется. Его игра - это зависимость, наркотическая ломка по смыслу. Его цитаты - не украшение, а протез. Без них текст развалится, потому что под ними нет скелета. Ильянен правдиво показывает, как его герой симулирует литературу, а не пишет роман. Это не симулякр, это аутопсия симулякра.
Именно поэтому «Дорога в У.» важна. Это не выход, а срез. Это документ о том, как выглядит культура, когда она перестает питать и начинает душить. Как выглядит поэт, который помнит всё, но не помнит себя. Это уже почти в абсолюте мёртвый постмодерн. Но он не лжет в отличие от большинства. Да и иногда мертвое говорит о живом больше, чем живое. В этом он и друг, и враг. Наверное, как и Джойс, Ильянен - трикстер. Но в своём ином, летальном формате.
Важно заметить контекст и грани самого метода. Тот же Саша Соколов тоже постмодернист, но он дуалистичен, в нем борется мозг и сердце, его «Школа для дураков» еще дышит, хрипит, но живет. Венечка Ерофеев, например, больше оперирует сердцем, чем головой, и тоже считается постмодерном, но его «Москва - Петушки» это крик, а не конспект. Есть еще Пелевин, вот он вообще продукт лепит только в путь, играя с читателем в кошки-мышки, но у него всегда есть выгода, трюк, улыбка. Вот вам и грани постмодерна.
Книга Ильянена мертва не потому, что плохо написана (написано-то виртуозно), а потому что она о смерти живого переживания, о его полной и безвозвратной подмене культурным архивом. Вот такая суровая реальность. Читать это - все равно что смотреть на собственную ЭКГ, которая превратилась в прямую линию, но почему-то продолжает чертить замысловатые узоры, издавая предсмертные толчки.
14 понравилось
