Опавшие листья: Короб второй

Падают листья, падает сердце, падают руки и крылья в одинокой постели в ночи, падает на улице пьяный человек… Но, быть может, он вовсе не пьян, а влюблён и просто вращение Земли накренилось на миг и человек потерял равновесие. Так и с книгами бывает, на которых нежно спотыкается наше сердце.. особенно если вы в этот миг задумаетесь о любимом человеке, с которым расстались. Правда, мой смуглый ангел? Мне нравится Розанов. Очень. Не так как смуглый ангел, конечно. Но переспать я с ним могу. С томиком, в обнимку. Конечно, это несколько отличается от того, как я любил в детстве спать с медвежонком (словно бы прошедшем Вьетнам: сплошные ранения..), а теперь сплю в обнимку с бородатым мужчиной, размером с домовёнка (судя по фото). Вот и вся эволюция твоей личной жизни, Саша: медвежонок, смуглый ангел и бородатый домовёнок Розанов (в постели).

Мне нравится Розанов тем, что с ним можно запереться в комнате и выключить свет и просто помолчать, и даже.. выпить. Вот, в темноте, кто-то коснулся твоего плеча и лизнул тепло, носик. И ты даже не сразу вспоминаешь, что у тебя дома есть кот. Ты всё же на миг допускаешь, что это мог быть… Розанов. Или даже смуглый ангел. Мало ли? Просто я верю в чудеса. Я считаю, что Розанов — это барабашка русской литературы. Он завёлся в ней от тоски и.. надежды. С барабашкой хорошо пить виски и говорить по душам, сидя на полу и прижав колени к груди.

С Розановым хорошо и молчать и пить и спорить и даже.. подраться. А потом… лизнуть его в носик: это уже мои эстетические девиации: если смуглый ангел не может этого сделать и это было бы чудом, и Розанов не может, да и никто не лизал Розанова в носик, то значит… как некое отражение чуда, как в зеркале (угол падения равен.. спрятавшемуся за углом пьяному Саше, или как там у Пифагора?). Подползти к чуду с чёрного входа, с поддатым Розановым и Барсиком (трезвым), и… напугать чудо, обняв его со спины, как друга, или как смуглого ангела. В этом тоже, весь я..

Люблю эту редкую фотографию Розанова с дочкой. Вы такой фотографии не найдёте ни у одного писателя. Вы приглядитесь к выражению лица Розанова. Это ведь фото на загранпаспорт - в рай, барабашки и дочери барабашки. Какое детски-перепуганное лицо у Розанова и лицо ребёнка, не по годам взрослое, словно ребёнок узнал последнюю и грустную тайну мира. Розанов словно бы шепчет в вечном испуге своём: мама..

Мне нравится Розанов даже тогда, когда он нежно бредит: пушкинское — Парки бабье лепетанье — это о Розанове. Мне нравится эта атмосфера: вечер, я на полу, обнимаю колени свои, пью виски и чокаюсь с носиком Барсика, а Розанов, т.е. барабашка, нежно бредит о чём-то, тоже, на полу. Разве это не романтика? Простые Сашины будни.. Вот, строчка Розанова: учёных нужно драть за уши. Им иногда это полезно. А другие пускай не завидуют.. И приписка в скобках: записано на прогулке в лесу. Ну прелесть же! Такая милая чепуха! Ладно, про зависть я уже добавил от себя, каюсь. Но сам факт — прелестен.

Так и представляешь: взъерошенный и милый Розанов, которого, быть может, жизнь в этот день отодрала за уши, расхаживает по лесу в одиночестве и мечтает о том, как учёных драть за уши! А разве совесть нас не дерёт по-отечески за уши? Страшно это, когда поэты, учёные.. люди вообще, теряют это ощущение. А Розанов — это как совесть-барабашка. Он может вдохновенно ополчиться на евреев, и тут же… пламенно обнять их. Может ополчиться на русских, церковь, бога.. и тут же, ангелом кротким, поклониться им, встав на колени. Барабашка-мученик… таскающий за уши, то еврея, то русского, то искусство и церковь, то.. себя, волшебно приподнимая над землёй.

Многим покажется, что многие мысли Розанова уже устарели, и фыркнут, закатив глаза за уши, или куда их там закатывают. А мне такое нравится у Розанова. Почему? Во первых, это романтично: я сижу на полу, выпиваю с Барабашкой и Барсиком, а барабашка бредит и выговаривается, свою боль выговаривает. Во вторых, это чудесно показывает, как то,что считалось 100 лет назад безумно важным и интересным, вдруг рассыпается в прах, оставляя лишь свою музыкальность мысли. Как.. стих Перси Шелли — Озимандия, о руинах статуи царя. В такие же руины через 100 или 1000 лет превратятся наши страхи, сомнения, морали, обиды, эгоизмы, из-за которых мы увечили любовь и жизнь, свои судьбы.

Хорошо бы в ссоре с любимым, представить, что вы умерли и проросли травкой где-то через 1000 лет, где всё это уже не важно и убого. И вот в этом зябком будущем без любимого, вам станет так одиноко и пусто… что вы пошлёте на все  весёлые буквы ваши страхи, обиды, мораль, и обнимете любимого. Пока ещё можно. Вот почему мне нравятся руинические и устаревшие мысли Розанова. А ещё потому.. что на них можно отдохнуть… как на травке (сейчас где-то в Москве улыбнулась на 23 этаже одна красавица). Нет, не просто отдохнуть. Сам пейзаж текста словно бы создал уют запустения, как в саду. Такие запущенные сады, более прекрасны, чем ухоженные. Есть в них что-то тургеневское.. человеческое даже. Как можно тогда отдохнуть на них? Легко. У Розанова полно гениальных мыслей. А гениальной мысли нужно дать покой, чтобы она улеглась в нас. Просто в современном ритме чтения и жизни, мы потребляем красоту и гениальное, как «жратву», на бегу, и они ни черта не успевает прорасти в нас и укорениться глубоко.

А ещё мне безумно нравится в Розанове его.. русская страстность. Он так любил Достоевского.. что женился на любовнице Достоевского: Аполлинарии Сусловой, старше его чуть ли не в двое. И был жестоко бит ею, инфернальницей. Бедный барабашка.. Сама ситуация трагическая и нелепая, но всё же безумно русская и романтичная, в смысле верности… Достоевскому и идее. О мой смуглый ангел… я бы хотел стать массажистом в Москве. Ты думаешь, для тебя? Знаешь, для меня не было бы трагедией даже переодеться в девушку для этого, или сменить пол: странная голубоглазая таитянка под метр 90! Но это было бы не так романтично. Да и ты меня сразу бы раскрыла, когда я с блаженством на лице, делал бы тебе массаж: ты подумала бы: эта странная тайка опять под наркотой? Конечно, в идеале, хотел бы стать твоим мастером по шугарингу.. Боюсь, такого блаженства и «награды за страдания» не будет и в раю.

Так что я сделал бы всё по Розанову, по нашему, по барабашенски, так сказать. Я стал бы массажистом.. у твоего любимого человека. Боже мой.. я бы массировал его руки, грудь, плечи, которые целовали твои милые губы, быть может, этим утром. Разве это не счастье? И как можно устоять и не поцеловать украдкой.. плечо твоего любимого человека, пока он в блаженстве закрыл глаза? (а я бы улыбнулся по-розановски: под моими нежными перстами, в блаженстве закрывали глаза и ты, и твой любимый человек! я вас обоих довёл до блаженства.. но по разному.).

Главное, что бы твой любимый не заметил, как я иногда целую его плечи, спинку.. Скажет в ужасе: что это за голубоглазый таец, под метр 90? Ты.. под наркотой? Вы тайцы, извращенцы.. А руки твоего любимого, которые ласкали твоё нежное тело, твои бёдра, твою… ах, молчи, молчи, строка! Закрой глаза, строка. И просто мечтай.. Я бы поцеловал эти руки милые и эти волосы его, которые ты целовала в ночи. И меня бы уволили.. И вот уже голубоглазый таец, с фонарём, под глазом, и с томиком Розанова, идёт по вечерней Москве, читая стихи о смуглом ангеле..

Андрей Платонов очень любил Розанова. Как и милая Тэффи. Мне нравится в Розанове то, что у него как бы искусство последних дней. Как и у Платонова: само вещество литературы распадается, на атомы, и синева просвечивает, как небо сквозь осенние карие веточки. Розанов вполне бы мог сказать устами Платонова: если бы в книгах было что то вечное, то люди давно были бы счастливы и обнялись бы. Розанов понял одним из первых, что искусство это хорошо и дивно.. и всё же это игра в красоту и любовь. Как.. костыли для больного и куколка для бабочки.

А настоящее искусство  — любовь и жизнь. Чудесная мысль Розанова: если бы все люди земли всем сердцем вчитались в одну строчку Достоевского, как они «вчитываются-кушают» страницы Андреева и Горького (тут вместо них мог быть и Пруст и Кинг и модный режиссёр), то все люди стали бы Сократами, почти ангелами. Это же трагедия искусства и человека: мы привыкли читать и любить — не в глубину, а в ширину. Для развлечения, удовольствия, прелести…

Может мы боимся правды? И в любви и в искусстве и в друге и … в себе? Чудесная мысль Розанова: мы любим часто потому.. что боимся обидеть другого. Бог — не боится, потому он и не церемонится с нами и потому так часто кажется жестоким. Может в этом есть высшая любовь? Не относиться к человеку как к домовому-аутисту, который может оскорбиться на чепуху, (сказал человеку правду, словно листик кленовый упал на плечо… а человек оскорбился. Ну бред же. А между тем это сплошь и рядом), на нечто ложное в себе, чем он живёт.. а относиться как к ангелу древнему, огонь правды с которого, лишь снимет всю коросту лжи и эгоизма?

С Розановым можно прелестно поссориться, как с любимым человеком или.. с барабашкой. Даже тапком можно запустить в него — любя. А он в тебя — кошкой запустит. Или снежком мотылька. Снежком...(двумя!) письма от любимого человека в ночи (правда, мой смуглый ангел?). Вот вам мучительная загадка от Розанова, похлеще загадок Сфинкса и парадоксов Гераклита. Всю душу мне вывернул Розанов этой «загадкой», чёрт! Да и не загадка это… В горе — душа христианка, в счастье — язычница. Это не загадка ещё, но стебелёк её. Рожает молодая женщина, и рядом, в муках умирает старушка. Кому помочь? Если бы был выбор? Мучительно… и всё же каждый из нас, отозвался бы на муки женщины рожающей, так? И я отозвался, и побежал к женщине, и оглянувшись, кулачонком своим жалким потряс в сторону христианства, ибо Розанов говорит: а душа христианства в том, чтобы помочь старушке страдающей.

И тут я вдруг мысленно остановился, и закрыл лицо ладонями и тихо заплакал. Открыл руки, как веки ангела и увидел, что я стою где-то в тёмном пространстве, меж землёй и звездой Вега. В этом и чудо Розанова: мимо его гения легко пройти, привыкнув к пёстрым и вкусненьким, удобненьким и изящным истинам (в этом смысле нас избаловало и развратило искусство: мы ждём от истины.. чего те прелестного, литературного, удобного для нас). Нет, Розанов искушает, приглашает нас чуточку умереть для «себя» и сорваться..  как бы в 4-е измерение сердца.

И тут я вдруг мучительно понял. Что не в старушке дело. Совсем. А в страдании, в тайне страдания. Ибо тело в муке страдания — как бы тоже рожает — душу и… бога даже. В муке, мы все, как бы тысячелетний ангел, мы в муке — и женщина рожающая и звезда бесприютная и цветы заброшенные и бог распятый и ребёнок потерявшийся в тёмном лесу среди зверей. До нечто подобного, пусть и с другого «входа», додумалась милая Ольга Берггольц: есть лишь одна высшая истина и мораль: сделать всё, что бы тот кого ты любишь — не страдал. И всё что мешает этому — ложь и мерзость, будь то мораль, сомнение, жизнь, нечто в человеке, общественное мнение..

А как нежно Розанов пишет о женщине! Как о религии… Христос — это слёзы человечества, развернувшиеся в поразительный рассказ. Тайна слёз… Женская душа вся — на слезах. Все Авраамы плодущие, не стоят плачущей женщины. Чудесно, да? Сразу приходит на сердце мысль Достоевского о слезинке ребёнка, и мировой гармонии, которая не стоит этой слезинки. Словно бог виден в мире.. сквозь слёзы. Сквозь радугу слёз? И любовь. Почему мы только сквозь муку слёз видим Любимого человека, как исполинского и страждущего ангела, а не просто как человека с обидами, недостатками?

Розанов, это наш русский Басё. У него вместо хокку — силуэты мыслей и строк. Иногда в строчку, иногда в страницу. Как вам такое хокку? Любящему мужу в жене, сладок каждый кусочек, и жене сладок в муже, каждый кусочек.. Кто-то скажет: ну и что тут прелестного? Это все и так знают. И всё же, прелестно само слово — кусочек. Словно это что-то сладкое, как в детстве. Мне сладко сознавать, что на теле моего смуглого ангела, нет и «кусочка», атома, где не заблудились бы мои поцелуи-лунатики. И моя печаль часто о том, что уже нельзя больше нигде поцеловать смуглого ангела. И мне бы хотелось поцеловать её внахлёст: поцеловать её милые сны, надежды, грусть, воспоминания детства..

И самая тайная мечта: поцеловать у смуглого ангела — сердце. Если в раю можно будет поцеловать обнажённое и тёплое, влажное сердце, и это не сочтут развратом, то я хочу попасть в рай. Просто раскрыть грудь смуглого ангела, как кофточку, и поцеловать… или же просто, нежно проникнуть в грудь, губами, как призрак, и поцеловать. Если бы это было доступно лишь призраку, я бы выбрал стать призраком, чем попасть в рай. Твоё нежное сердце, о смуглый ангел — для меня дороже рая. Но я отвлёкся. Розанов гениально отыгрывает свою мысль, замечая в скобках: записано на извозчике, по дороге.. с кладбища. Хоронили Суворина. И как сразу сияет эта простая мысль о «кусочке»! Каждый атом любимого хочется поцеловать… А ведь и о душе так можно сказать. И тогда все обиды, сомнения… кажутся такой чепухой. Самые обиды хочется поцеловать. Потому что если любимый умрёт...

До слёз в горле трогает история Розанова со своей женой Варенькой: одна из главных тем опавших листьев. Они как персонажи Достоевского. Вечная боль Розанова.. Он говорит о любимой — как о Друге. Почти как об ангеле. Словно он до встречи с ней и не был рождён. А значит любимая и её мама, это как бы родители его метафизические. Чудесная же мысль? Словно человек за жизнь рождается дважды. И беда.. если человек за жизнь, родился лишь раз. А ведь бывает.. что и ни разу. О мой смуглый ангел.. я ведь до тебя и не существовал. Ты как бы родила меня для себя. Я как призрак без тебя. Ба-ра-ба-шка. Потому и молчание моё.. влюблённое: я молчанием целую твои милые письма, сны, руки, бёдра… что-то я увлёкся. Странный из меня вышел бы барабашка. И как не вспомнить определение любви по Розанову? — Любить, значит сказать: я не могу без тебя быть. Всё скучно, что не ты..

До слёз.. было читать о муке любви Розанова. О том, как врачи, ошибочными диагнозами, загубили Вареньку, и время было упущено, и она превратилась в комочек боли, в инвалида, ангела распятого (может поэтому, в том числе, он хотел драть уши учёным? Светило науки - Бехтерев, совершил ошибку. Его грех..) Розанов сидит за столом, пишет.. а любимая позади него, в постели. Вечно за плечами его, как.. крылья. Оглянется на неё — а она лежит, кротко улыбается ему, и кулачки на груди, от боли и нежности к нему. Как вам такое хокку русское? Перед ним меркнут как детские игры, многие стихи Пушкина, Бродского, Бодлера:

- Вася… ты уйди, я постонаю. - Стонай. Варя, при мне.. - Да я тебе мешаю. - Деточка, кто же с тобой останется, если и я уйду? Да и мне хочется остаться..

Когда читал это — слёзы были в горле. Когда пишу это — слёзы уже на ресницах блестят. Страшно это, когда мир человека фактически сужен, как зрачок перепуганного ангела, до потолка и теней на потолке, словно ангел потерпел крушение на далёкой и холодной, тёмной планете, и не может двинуться с места. И как же… отрадно. Сколько бога и неба в этом, если в это время с человеком есть любимый. Иначе это ад. Больше чем ад и гибель... бога и неба — в человеке. Человека в человеке.

А как вам такое хокку Розанова?

Желание моё умереть. Уйти в лес, далеко-далеко. Помолиться и умереть. Никому ничего не сказав.

И это тоже, страшно. И Розанов умер бы.. если бы умерла любимая и не было бы детей. С наслаждением умер бы. Но нельзя.. Я каждую ночь, перед сном, мысленно, ухожу в лес и умираю там. Сколько я мысленно умирал? Хватило бы на 7000 лет. Маленькая и грустная страна, с перерождениями, рождениями и смертями. И всегда утром просыпаюсь с удивлением перепуганного ребёнка: я снова жив? Опять — жить? Без смуглого ангел? Без жизни? Без себя? Жить то… некуда. Вот в сны и живу.

Завершить рецензию хотелось бы письмами. Был у Розанова в гимназии, друг. Милый непоседа, ласковый, с надеждами нежными. Так вышло, что учитель, словно бес, решил его — убить. Не буквально. Хотя.. На экзамене, он нарочно в слове одном пропустил букву. И друг не смог ответить. Разве на бред можно ответить? И ему поставили — неуд. И отчислили. Это же чистый Кафка. Так порой и мы в любви, в ссорах, в трагедиях жизни, словно бы отвечаем на вопрос, не имеющий смысла, и не можем ответить. Мораль ли, сомнение, обида, спрашивают грозным голосом: что такое — Бовь?А Авка? Переберёшь в муке 1000 вариантов, и не ответишь. И жизнь — кончена. А просто бес жизни, сомнений, или морали, не договорил: Лю… Тр.

И пошёл ад. Цепная реакция ада, как в жизни: умер папа, мама заболела, браться и сёстры разлетелись. И совсем ещё мальчика, словно Достоевского, сослали в Сибирь судьбы. Ах, как страшна эта Сибирь судьбы! Не все о ней знают, слава богу. Розанов приводит несколько писем своего друга из Ада. Сколько там нежности, боли, надежд… зарастающих тернием и колючкой. И в конце последнего письма: Поздравляю с Праздником и целую, милый: неужели Христос воскрес? И в этом «неужели», столько настоящего Христианства, почти детского, нездешнего, столько робкой поэзии и боли.. экзистенциальной боли. Так ведь можно сказать и о любви. Неужели любовь воскресла? Неужели мир ещё жив и я жив? Любимая… мы ещё живы? Неужели мы ещё живы и светит солнце? О мой смуглый ангел, неужели мы так скажем друг другу однажды? Ты моё таинственное солнце..  светящее сквозь стены. И потолок.

Не пойму, как это я прошел мимо Розанова? Живой человек! Подлинный, один из немногих. Конечно, такой вывод во многом создает эффект приближения, эффект саморазоблачения, того, что Розанов через эти свои «листья опавшие», упадшие, вопиявшие впускает к себе в душу – откровенно, без утайки, без желания понравиться. Смешны те, кто обзовут его снобом, человеконенавистником и антисемитом, все, кто боится запачкаться и думает, что он выше розановской категоричности и неуравновешенности - ничего вы не поняли, и розановская прямота и искренность выше ваших постижений.

… все статьи обо мне начинаются определениями: «демонизм в Р.». И ищут, ищут. Я читаю: просто – ничего не понимаю. «Это – не я». Впечатление до такой степени чужое, что даже странно, что пестрит моя фамилия. Пишут о «корове», и что она «прыгает», даже потихоньку «танцует», а главное – у нее «клыки» и «по ночам глаза светят зеленым блеском». Это ужасно странно и нелепо, и такое нелепое я выношу изо всего, что обо мне писали…

Розанов велик в этой своей дубовой честности и искренности, отнюдь не свят, иногда врун, часто непрошенный судия, но каково все это вместе! Меня наполняет удивление и уважение к его змеиному само-ужалению или, быть может, копанию в навозной куче собственной души, которую он тем самым очищал, отмывал от налипшей на нее грязи страстей. Розанов признавался, что хотел «выписаться» из своих проблем, что изнутри у него - страсти, плотская озабоченность, выражавшаяся зачастую в бредовых идеях, а извне - несчастья, нужда, беды и нападки недругов. Писательство и публицистика – это то игольное ушко меж двух стихий, пожиравших его душу, через которое (не верблюд, конечно), но изворотливая змея розановской мысли пролезала, сдирая старую шкуру, облачаясь в новые одежды и так без конца. Можно было бы сказать, что Розанов через эту напряженную работу мысли, выплеснутую на бумагу, каждый раз заново рождался.

… да я нахожу лучше стоять полицейским на углу двух улиц, - более гражданским, более полезным, более благородным и соответствующим человеческому достоинству, - чем сидеть с вами «за интеллигентским завтраком» и обсуждать чванливо, до чего «у нас все дурно» и до чего «мы сами хороши», праведны, честны и «готовы пострадать за истину.

Розанова может читать только человек зрелый. То есть читать-то может каждый, но для понимания, вбирания розановской мысли сердцем, надо хорошенько помучиться теми же вопросами, что и он – любить Родину, метаться между Церковью и философско-литературным салоном, мучиться от своего темперамента, наблюдать вокруг пошлость, лакейство, предательство, ложь, жестокость, холодность - с болезненной страстью все это препарировать, резать по живому, задевая не столько даже своих противников, сколько самого себя. А главное – не иметь возможность жить иначе, потому что в этом Рок, fatum, судьба. С его точки зрения.

К этому еще надо добавить интереснейший процесс на страницах второго тома «Опавших листьев» – как болезнь жены меняет его, как Розанов почти доходит до того, чтобы признать – жена и была его светлым гением, она - соавтор его трудов, хотя и не написала ни строчки. Во втором томе Розанов все более светлеет в отношении Церкви - он принимает в себя и Ее недостатки и Ее казенное православие и кажущуюся Ее жестокость по отношению к нему – принимает как свою собственную боль, как собственную задачу любить Церковь такой как она есть. Принимает, но в борьбе, в вечном размышлении, продолжая бунтовать и благословлять одновременно.

Кто догадался подойти со словом к умирающему? Кто подумал, что надо протянуть руку роженице? Спенсеру это не пришло на ум. Боклю не пришло. Даже Платону на ум не пришло, ни Пифагору в Пифагорейском Союзе. Не знаю, приходит ли ксендз, но пастор наверно не приходит. «Слишком грязно и душно» в комнате роженицы. Православный священник приходит.

Но кто-то спросит, что за чушь ты тут написал? (О, я знаю таких!) О чем вообще эта книга? О жизни, - отвечу я, - о смерти и любви, о заблуждении, любви к Родине, к Богу и человеку. О чем же еще может быть книга? Вот только эта книга написана душой живого человека, его кровью, болью и непоседливой мыслью. Наверное, не всякий «войдет» в нее – ведь иногда в ней «слишком грязно и душно». Да и я не смогу рекомендовать ее к прочтению каждому. Но все ж таки… может, прочитаете?

А вот тут уже густота красок и слов. Розанова можно открывать на любом месте и читать во все направления света — вслед за Драгунским "сверху вниз наискосок". Он, как роза ветров, — Розанов ветров. Что "Уединенное", что "Короб первый", что настоящий труд — это интимное и во имя "друга" созданное — это молитва. Разве что Бога становится все больше и больше, но не карикатурного и общего, а Розановского, однако ж, не без Церкви. Это всё Философов, наверняка... А так, В.В. — это истина устами всех убиенных Иродом младенцев, в нем тоска со взглядом ввысь, в нем и простота с наивностью со взглядом в каждого, у кого еще жив внутренний ребенок — он же мыслитель.