Фантастика 1967

Не знаю, как воспринимать данную книгу. Почему пришли к такому концу в ней? Невыносимо. Я, конечно, понимаю, как любят завернуть социальную фантастику, но зачем трогать такую вещь, как мечты человека дотянуться до звёзд. Зачем это пихать в темах сравнениями коммунизма и капитализма. По мне и там, и там плохо получилось у авторов. Скучно и мрачно, господа, живётся в таком мире. Противостояние без противостояния двух миров через героя Улисс (Алексея) космонавта-летчика, который мечтает о плеске звездных морей за границей системы, а не летать по проторенным путям от Венеры и до Плутона, получилось просто издевательством над ним. Да, так надо, чтобы показать то, что пытаются сказать, рассказать читательскому свету в своей истории авторы. С одной стороны они показываю зажравшийся мир, который не видит целесообразности полётов за границы собственной системы. С другой Улисс родился на Венере. Именно там, в начале книги человеческий поток пытается сбежать на прибывающих кораблях. Они напуганы. Улиссу это не понятно, что могло случится за небольшое время, которое его здесь не было. Всё дело в самих жителях Венеры - примаров. Они живут коллективно между собой, развивают свой мир и им неинтересно, что находятся за пределами его. Они способны понимать друг друга ментально. Коллективизм основа всего. Улисс разрывают подобные миры. Они его топят, делают серым. Отнимают мечту, делают человека ненужным. Очередным цыплёнком инкубатора.

Очень жизнеутверждающий, по-булычёвски добрый и милый рассказ об одной очень интересной планете. Жить здесь, где мир подстраивается под изменение физических приборов не только сложно, но и опасно. Но автор в своём стиле создал почти притчу. Вообще он верил в людей. И это заметно почти во всех его произведениях. Здесь жители планеты спасают одного человека. Все жители жертвуют временем ради одного. Конечно же фантастика. А ещё доброта, надежда и вера, что всё возможно. И хоть он и намутил там напоследок маленько... я верю, они что-то придумают. Иначе в рассказе нет смысла.

В "Эфирном тракте" научный поиск обретает черты религиозного откровения: микробы, питающиеся эфиром, термические туннели в вечную мерзлоту, электромагнитное поле мысли — всё это не столько проекты, сколько молитвы, обращённые к пустоте. Платоновский герой — всегда апостол прогресса, но прогресса трагического, ибо его вера в технику есть лишь сублимация неутолённой жажды смысла.

После внезапной смерти своего наставника ученого Попова, его неоконченный труд об искусственном размножении электронов микробов и технически исполнить эфирный тракт, чтобы на нём прилить эфирную пищу к пасти микроба и вызвать в нём бешеный темп жизни, решается Михаил Кирпичников. Попутно Кирпичников в составе рабочей бригады роет термический туннель в Якутии, для высвобождения тепла.... Сюжет с героями меняется очень скоротечно. Появляются новые смыслы. Рождаются и умирают. Отец искал эфир, но не нашёл. Сын нашёл, но потерял. ..

Уникальность Платонова — в его способности превращать технические термины в поэтические образы. "Эфирная пища", "электронные микробы", "термический туннель" — эти словосочетания существуют на грани лексического распада, где профессиональный жаргон сливается с мифопоэтикой.

Это не просто стилистический приём, а отражение кризиса сознания: герои говорят на языке науки, но мыслят категориями магического мышления. Их "эфирный тракт" — это попытка построить мост между рациональным и иррациональным, который неизбежно рушится, ибо сама эта дихотомия в платоновском мире ложна.

Все технические утопии в повести:
- Размножение электронных микробов
- Добыча тепла из вечной мерзлоты
- Управление природой силой мысли
— представляют собой вариации на тему вавилонского столпотворения. Герои строят свои "башни" (в прямом и переносном смысле — тот же термический туннель), но вместо обретения абсолютного знания получают лишь подтверждение собственной конечности.

Финал повести, ставящий читателя в тупик своей внезапностью, — не художественный каприз, а логическое завершение этой онтологии неудачи.

"Эфирный тракт" — это не маршрут и не технология, а символ самой человеческой природы: мы обречены прокладывать пути в пустоте, зная, что они никуда не ведут. И в этом — странное утешение платоновского мира: наше поражение уже запрограммировано, но сам акт поиска придаёт ему трагическое величие.

Платонов не даёт ответов — он лишь показывает, что вопрос "как жить?" техническими средствами не решается. И в этом — его главная философская глубина.