Собрание сочинений в шести томах. Том 2. Произведения 1887—1909

Но странно — мое отчаяние начинает укреплять меня! Я начинаю шагать смелее, и злобный укор кому-то за все, что я выношу, радует меня. Он уже переходит в ту мрачную и стойкую покорность всему, что надо вынести, при которой сладостна безнадежность…

Потом Павел Антоныч накормил ее черносливом — Танька сперва не брала, — «он чернищий, нукось умрешь», — дал ей несколько кусков сахару. Танька спрятала и думала: «Ваське не дам, а как мать заголосит, ей дам».

Мы несли в ночь и туманы искру божественной тайны — наши мысли и чувства, нашу братскую близость человека к человеку и нашу молодую дружбу, сознание которых так сладостно перед лицом того вечного и враждебного, чем окружает нас мёртвая природа и что порождает высшее проявление человеческого духа — поэзию!

Дурак тот, кто бросает одеяло в огонь из-за одной блохи!

Жизнь невыразимо прекрасна и увлекательна. Только надо понять, что дорого и нужно в ней!

И вдруг в воздухе понеслись, замелькали первые снежинки. Через пашни, по кочкам стало сыпать и заметать мелкою белою пылью. Все забелело, а лесочки почернели, выделились среди них, отодвинулись дальше и как-то сразу оказались одинокими и покинутыми в чистом поле…

— Тьфу! Сахаром тебе в уста, огнем из заду, этот магарыч твой! Что с тобой говорить, только кровь гадить!
Спешно подходит с высокой палкой в руке старый цыган, лицо которого точно со старой медной медали.
— Стой! Что за шум, а драки нету? — кричит он. — Стой, я вас помирю!
И торг начинается опять сначала, закипает с новым ожесточением.

— Это тебе-то не плохо?
Нищий тоже взглянул ему в глаза.
— А что ж мне? — спросил он. — Беден только бес, на нём креста нет. А я живу себе.
— Живёшь, как птицы небесные?
— А что ж птицы небесные? Птицы-звери всякие, они, брат, о раях не думают, замерзнуть не боятся.
— А ты что? Философ? Атеист?
— Не понимаю я этих слов.
— Знаю, что не понимаешь. Я хотел спросить: в бога-то ты веришь?
Нищий подумал.
— В бога нет того создания, чтоб не верило, — твердо сказал он.

Смерть, брат, она как солнце, глазами на неё не глянешь. А найдёт — везде. Да и помирать-то не десять раз, а всего один.

Долгая жизнь с беспечальным девичеством, с тяжелым замужеством, с семейными радостями и печалями осталась где-то далеко-далеко… Федосевна еле ходила.