И. А. Гончаров. Собрание сочинений в восьми томах. Том 6

Наверное, можно было бы без особых потерь с сегодняшней точки зрения вместить все в три части, а не в пять, а то и в две. (Но, с другой стороны, понятно, что об этом и речи быть не может, если такая структура и объем, значит, это необходимо.) Мне в первый раз с прочтения "Войны и мира" в десятом классе показалось где-то в середине "Обрыва", что я попала в заколдованный мир, что этот роман не только нельзя дочитать, но он даже и не закончен, это волшебная книга, которая пишет сама себя.
Но это ощущение было не страшно, потому что язык Гончарова настолько зачаровывает, что кажется: вот бы вся русская литература была так написана! Хотя, что меня совершенно поразило, в какие-то моменты я теряла нить рассуждения или разговора; я перечитывала, но понятнее не становилось, пассаж оставался набором слов, не имеющих общего смысла. Особенно это касалось монологов Райского и его разговоров с Бережковыми.
Также многие диалоги Бориса с Верой и Татьяной Марковной и Веры с Волоховым поражали своей абсурдностью: это переливание из пустого в порожнее, причем до крайности, все одно и то же!

Я не выписала из "Обрыва" ни одной цитаты. Потому что в противном случае я бы составила еще один томик, я думаю. Эта книга из тех, что хочется цитировать целиком - или не цитировать вовсе.

Райский, Вера прекрасны как герои пути, в конце которого они навсегда меняются; Марфенька и Викентьев чудесные в своей простоте, радости. Татьяна Марковна - вот настоящая статуя, днем с огнем искомая Борисом, в монументальности ее не поколеблет даже беда Веры, Татьяна Марковна - царица этого мира, она хранит традиции и обладает абслютной мудростью (по моему мнению, которое не совпадает с мнением Райского, Волохова и современников Гончарова).
Но, пожалуй, я снова едва ли не больше всего полюбила второстепенного героя, хотя и сам Гончаров писал, что "не докончил, как художник, этот образ". Я не вижу этого, и для меня Тушин Иван Иванович отлично прописан, замечателен. Он, как Лежнев в "Рудине", заинтересовал меня при первом появлении, не много действовал в течение романа, а в конце поразил совершенно, и с ним, пожалуй, мне меньше всего хотелось прощаться.
Эти лица не главные в произведениях, но естественные, живущие своей спокойной жизнью, как будто не желающие быть на виду. И когда автор хочет понаблюдать за ними (ему же надо все знать), путается под ногами, они ворчат, мол, уйди, не мешай работать, делом заниматься. У них нет времени на все это, они не рассуждают и не обсуждают - они делают, строят, пробуют.

"Обрыв" замечательный - и совершенно русский.