Котлован. Повести

При складывании печатных знаков, которыми автор изобразил жизненное существование и смысл всех, кто родился в мир, начинаешь чувствовать увеличение ума….

Вот таким а-ля-платоновсим стилем я задумывал написать свою рецензию. Но передумал, потому что хочется сказать много и быть правильно понятым, а платоновский язык только для аллегорий и всяких собраний активистов и членов разного рода «комов» (парт, проф, мест).

Повесть Платонова – блестящая антисоветчина! Далее никому в советской и российской литературе не удастся написать такой мощный антисоветский текст. Солженицын со своими потугами на тысячестраничность, выглядит на фоне Платонова карликом, а все эти Рыбаковы, Аксёновы, Войновичи и прочия-прочия– просто пигмеи.

Предупреждаю сразу – я не поклонник антисоветской литературы, в том смысле, что, если это антисоветчина, то тогда мне любо. Ни в коем случае! Любое произведение, перенасыщенное идеологией, будь то как «за», так и «против», вызывает у меня интерес только как исторический памятник своей эпохи и конкретного идеологического направления.

Повесть Платонова - уникальный памятник. Не часто автору удается настолько объединить форму и содержание, что они начинают взаимно определять друг друга, Платонов с задачей справился. Речь о языке, которым написан «Котлован». Многим он кажется заумным, некоторым смешным, правда, есть и то, и другое.
А вам этот язык не кажется знакомым? Ведь, именно так разговаривают, например, почти все герои рассказов Зощенко, и булгаковские Шариков со Швондером говорят так же, и у Ильфа с Петровым можно найти образчики такой речи. Это не выдумка авторов – это глобальное явление в русской культуре двадцатых-тридцатых годов ХХ века.

Как говорил товарищ Сталин: «Всё решают кадры!». К концу тридцатых накуют новых кадров, дадут им хорошее образование. А пока «берите то, что есть». Революция сделала свое дело – носители культуры высокого уровня были истреблены, изгнаны, изолированы.

На авансцену вышел тот, о ком предупреждал Мережковский – «грядущий хам»! Это они – мещане – стали главной движущей силой обновления общества. Пролетариату было некогда – он «работу работал», крестьянство тоже было делом занято, а вот мещанство пошло во власть и в интеллигенцию.
Известно, что необразованный человек лучше, чем полуобразованный. Вот и мещане, имея кто пару классов гимназии или реального училища, кто – ЦПШ, а кто, просто начитавшись «умственных книг», торопились излагать свои мысли не по-старорежимному, а по-новому! Но главным источником новой лексики были газеты и митинги, а там такие же носители «новояза». Зачастую, не зная и даже не догадываясь о настоящем смысле употребляемых «умных» слов, рождая вычурные и такие же бессмысленные словообороты, эти люди представляли мощнейший культурный слой.

Вот его и зафиксировал Платонов в своей повести. Зощенко и другие заставляли говорить этим языков своих героев, Платонов использует смелый прием, и делает митинговый новояз авторским языком, достигая тем самым сногсшибательного эффекта. Именно язык- главное достоинство «Котлована», достоверный исторический документ.

Про идеологическую составляющую повести сказано немало. Но и тут хочу обратить внимание на историчность и документальность книги. Смотрите даты: конец 1929 – начало 1930. Все ответы ищите там.
Да, котлован – это социализм, в который Платонов не верит, поэтому он и изображен котлованом, а не башней, например. Помню-помню, котлован они копают как раз, чтобы потом построить башню. Но когда это будет и будет ли вообще? А пока они роют котлован – строительство нового мира есть закапывание все глубже в землю, образ не самый оптимистичный.

Не верит автор и в коллективизацию, и в индустриализацию. Крестьянство изображено безвольным, в роли сельского пролетария – медведь. С одной стороны – тупое животное, что с него взять, с другой – «русский медведь», который, если разозлиться, то мало никому не покажется.

Личное безволие, предопределенность, подчиненность некому центру, - даже колхоз имени Генеральной Линии, - главное качество героев повести. Да и героев-то, как таковых в ней нет. Автор так и не дает читателю главного героя, перескакивая с одного на другого, особенно ни на ком не задерживаясь. К концу повести все они сливаются в единую безличную массу.

Автор убедительно показывает, что будущего у этой страны с этими людьми нет. Потому-то и погибает Настя, оторванная от своей среды, тоскующая в последние минуты жизни по «маминым костям».

Он честно описал все то, что видел и знал. Он так видел и так чувствовал. Но во многом он оказался не прав – страна поднялась, дети Чиклиных и Вощевых получили хорошее образование, стали настоящими специалистами, построили электростанции и космические корабли, а их внуки и правнуки пошли еще дальше – сегодня они пишут рецензии на книги о своих прадедах на сетевых ресурсах :)

Котлован все-таки вырыли, башню построили другую, не ту, которую планировали, но фундамент покоится в котловане, вырытом тогда.

Так что Платонов был убедителен, но не прав, его пессимизм не позволил ему увидеть тот человеческий потенциал, который выдернет страну из котлована безвременья. Но он создал самую лучшую антисоветскую вещь в нашей литературе, потому что она честная и искренняя. А это главное достоинство настоящего художника, даже если он заблуждается.

Поговаривают, что «Котлован» дают читать некоторым школьникам. Мне кажется, это спланированная акция НАТО, чтобы отучить наших детей от классической русской культуры. Я лично впервые попыталась прочитать сие творение Платонова в 20 лет – безуспешно, бросила после первых 30 стр. Потом пробовала читать в 24 года, тогда выдержала уже 80 стр., но все равно в итоге забросила. И вот – о чудо! – в 26 лет я смогла дойти до финала!

Если бы Платонов написал самоучитель для писателей, то назывался бы он «Как замучить любого (ну, почти) – 5 действенных способов, освоив которые вы потеряете 95% читателей». Ибо это поистине невыносимая книга – этот «Котлован». Конечно, она в своей невыносимости гениальная (как Джойс или Пруст), но за чтением ее вы не получите удовольствия, разве что вы литературный мазохист и разобрались уже в книжных издевательствах. Стиль Платонова уникален, но тут почти физически неприятен – тяжелый, мрачный, какое-то насилие над языком, но странным образом гармоничное. Сюжета же... нет, если не считать истории с девочкой Настей, которая вызывает вместо симпатии омерзение.

Поговаривают так же, что нет ни одной полноценной и ясной трактовки данного романа. Разбирать Платонова в принципе сложно, а «Котлован» и вовсе выглядит неподьемной тяжестью, океаном, в котором легче утопнуть, через переплыть его. Что это – антиутопия? утопия? экзистенциальный роман? Любой ответ окажется верным – отчасти Платонова можно причислить к предшественникам постмодернизма, в котором смысла либо нет, либо читатель сам его накручивает, как ему нравится. Мне не близка трактовка антиутопии, как и утопии. Как экзистенциальный роман «Котлован» воспринимать легче.

Собственно, вот что я поняла ;)

«Котлован» – это трагедия подавления внутреннего внешним. Персонажи – люди (сложно с этим спорить). Любой человек изначально имеет внешние и внутренние потребности. Внешние – самые примитивные, механические, грубо говоря, это то самое ненавистное многим «работать, чтобы есть, спать, чтобы быть бодрым, заниматься сексом, потому что просто есть желание и т.п.» Это база, на которой стоит человек, без нее невозможно само существование нас как организма. Но человек не может существовать без внутреннего – потребности в душевном тепле, поиска смысла, осмысления своего места в большом мире. В здоровом человеке (в нормальной ситуации) внешнее и внутреннее существуют в гармонии, не мешают друг другу. «Котлован» же – о том, как нарушается эта гармония, и внешнее пытается уничтожить внутреннее.

Герои книги живут в каком-то странном коммунизме, который античеловечен в своей сути. Внутреннее (поиски себя, своего места, смысла), личное, тут считается не только лишним, а вредным. Отдельный человек не должен быть сложен (а именно сложность – то, что неразрывно связано с развитым внутренним миром). Он должен быть механизмом. Рабочей скотиной. У него априори не должно быть мыслей о себе. Потребность в личном, только своем смысле, местная... власть (?) пытается заглушить смыслом общим, еще более абстрактным. Человек в гармонии с собой может внятно ответить, зачем он делает то или это, какое место и какой смысл это имеет в его жизни – работа, учеба, семья, дружба и т.п. Но тут личное уничтожается. Человек должен быть примитивен. Он должен быть рабом системы, которой именно что враждебны герои типа Вощева, герои французских экзистенциалистов или Достоевского. Здешняя система как бы говорит: ты хочешь мотаться, как условный Мышкин или Митя Карамазов? нет, уважаемый, я дам тебе готовый ответ на любой вопрос, не нужно смотреть в себя, лучше смотри на других и работай, больше работай, а мы тебе, так и быть, скажем, зачем тебе работать!

Так, герои работают, не понимая, зачем им это нужно. Нет, конечно, им объясняют, что вот тут коммунизм, работа во имя общества и т.п. Но в этом нет личного участия. Они многократно повторяют лозунги системы, но, если у них прорывается самостоятельная мысль (вне заученных лозунгов), то она вовсе не о торжестве коммунизма. Она – о женщине, в которую был кратко влюблен и потерял. Она – о ребенке, который может принести тепло и желание заботиться. В холодном мире, где есть только работа и обязанности перед пролетариатом, герои мучительно тянутся к все той же противной системе личности – к собственными симпатиями, воспоминаниями, поисками смысла жизни.

И вот так герои постоянно мечутся между внешним (лозунги, простая работа, которая не требует ни малейшего интеллектуального усилия) и внутренним. Временами они пускаются в оправдания: нет, я возьму эту девочку на воспитание не потому, что заботиться о ком-то хочется, я это во имя великого коммунизма! Стыдно же просто любить и хотеть любви вне идеологии. Вот и получается, что за душевное приходится оправдываться – а то растекся он тут, пока железные коммуняки без чувств строят новый мир!

Отчасти сохранившие внутреннее герои завидуют т.н. Медведю. Медведь (который как бы медведь, но и человек тоже) – это, кажется, эталон новой власти. У него нет личности, нет своих чувств, но зато работает он замечательно. Чем не идеал системы, в которой нужно работать много и не думать о себе? Платонов не случайно сравнивает этого раба системы со зверем. Это действительно звериное состояние.

Платонов показывает и главную жертву системы – девочку Настю. Герои верят, что все будущее заключено в этой девочке (она – как единый образ всех детей).

Но Настя – это страшный образ, тоже почти животный (поэтому у нее особые отношения с Медведем). Лишь в краткие моменты она вспоминает, что она человек, а не зверь. В остальное время она говорит о том, как хорошо убивать людей других классов (и тех, кто смеет оставаться личностью, нужно полагать). Она не понимает, что это за насилие, она не осознает саму суть насилия (с точки зрения и личной, и гуманной общественной, и экзистенциальной). Она примитивна. И это жестокая примитивность. Настя говорит: «Убейте его, он плохой». Но что такое «плохой»? Сможет ли она сказать, почему человек «плохой», и не чужими словами, а своими? Так ли видел будущее Платонов – новое жестокое поколение, которое желает крови не по собственным чувствам, а потому что... кто-то раньше сказал? Если так, то это уже насилие во имя насилия, оно теряет даже тот (пусть аморальный) смысл, который изначально был заложен в новой системе. Новое поколение, из-за своей примитивности, не способно осмыслить и понять причины/логику насилия, оно лишь повторяет его без всякого на то основания и уж тем более личного участия.

Можно сказать, что «Котлован» – одно из самых тяжелых и жестоких откровений из 20 века. Платонов хоронит не коммунизм, он хоронит любую систему, которая исключает личное участие, делает из человека винтик чего-то там. Эта система – не только государственная, это можно построить в любом социуме, где есть власть и подчиненные. Как ни странно, но смерть Насти – это скорее положительное явление. Платонов как бы говорит своему читателю: жить так долго невозможно, это просто невозможно! И смерть Насти приносит не печаль, а некое... освобождение. Платонов не убивает совсем личное в своих героях. Наоборот – кажется, в финале книги в них больше человеческого, а не звериного. И, возможно, именно смерть Насти напомнила им, что они все же не звери.

Я на протяжении длинных минут читал томительный «Котлован», и всё активно силился отыскать понятие не только этого текста, но и хотя бы смысла для использования такого языка и стиля. Понятие не определялось, но я устойчиво старался трудиться над чтением. В один незафиксированный момент я вдруг понял, что над этим лучше не задумываться – вон Вощев, персонаж книги, тоже много задумывался, и дозадумывался себе на беду. Может, безнаждёжно подумал я, и мне беда явится во всей своей лихости? И я перестал думать и искать понятия. Однако получилось ещё хуже – куда-то потерялась сама осмысленность прочтения. Я тревожно впадал в меланхолию. Кнопки ридера нажимались под моими пальцами, строчки лошадьми проносились мимо глаз, слово Платоново всё норовило мимо души и никак не попадало в цель.

Может мой ум совсем стал бесхозяйственный? – спрашивал я себя, но мне никто не отвечал. Я попытался ответить себе сам, и тут же заметил, что начал разговаривать сам со своей личностью. К счастью, за этим разговором никто не присутствовал. Замолчав, я вновь занялся читательским трудом, хотя значения этого труда я всё равно не видел. И вот я трудился, трудился, а завершение почти недлинной повести все не подходило, не подходило. И очевидность явилась, что труд этот мой читательский ну совсем как вощевский – копает он котлован, копает, а выкопать не может. Вот и я так. В общем, осела тяжесть этой мысли на меня, и метался я, забыв про удовольствия личной жизни.

Но тут немного неожиданно заглянул Серёгин. От него резко разило приятностями жизни, а весь вид источал приземлённое счастье.

- Платонова читаешь? – его взгляд стал утомлённым.

- Ага? – ответил я неразвёрнуто.

- Хочешь дам совет?

- Хочу! – я старался быть краток, словно хотел, чтобы устная речь породнилась с талантом.

- Удали! – Серёгин словно бы принял мой стиль разговора и оставил меня наедине с мыслями.

Мысли одолевали, что Серёгин прав, потому что он никогда мне ещё не давал плохих советов. И я последовал мыслям.

И снова почувствовал себя человеком.

Не буду юлить, имею совсем малый опыт по части русских классиков, в особенности советских.
Есть такое, знаете ли, предубеждение. Не села бы читать за просто так Чехова, Шолохова, Горького... До недавних пор в этот список входил и Платонов.
Андрюш, извини, ничего личного!

Картина Филонова на обложке подогрела мой интерес к книге. Плохую вещь Филоновым не украсят, ребят.

Мы не проходили "Котлован" в школьные годы (физмат, ей-богу!), а значится, я - чистый лист и не имею никаких предубеждений, основанных на неприятных детских травмах в попытках прочесть сие, да, вы не ослышались, великолепное произведение.

Первое, что удивляет, восхищает и пугает - это несравненный язык. Он словно существует сам по себе, отмежевавшись от нашего бытового понимания языка как средства общения между людьми, он как иная ступень эволюции, что-то совершенно невероятное: новое и одновременно задним умом понимаемое.
Платонов не переводим. Нет, дословно перевести, конечно, можно. Но какой в этом будет смысл? Вне контекста, вне народа и вне истории этого смысла наберётся едва ли со спичечную головку.

Хочется смаковать каждую строчку. Да и по-другому не получится. Понимание происходящего ускользает мгновенно, стоит отвлечься в мыслях хоть на секунду! Пусть даже мысли всецело посвящены книге.

Экзистенциализм, зацикленность на поиске смысла жизни (в самый разгар коллективизации), отчаяние и танатос - вот, что вы найдёте на дне "Котлована"
Не слишком-то оптимистично, да? Ещё и не то будет.
Как вам похороны будущего?
Да-да, искренний коммунист Платонов хоронит "великое" и "светлое" социалистическое будущее.
Противоречия в этой книге повсюду, и она оживает благодаря им.

Несмотря на морально тяжёлые темы, которые затрагивает Платонов (да что там "затрагивает"! вываливает комом на голову!), книга не лишена особого, специфического юмора.

Почитав книгу, я полезла искать отзывы критиков и филологов на неё.
Оказалось, ни критики, ни филологи, не могут сказать ничего путного.
Дано ли нам понять замысел Платонова? Или мы ограничимся лишь поверхностными "сатирой СССР", "антиутопией" и "конфронтацией жизни со счастьем"?

Ясно то, что я и сейчас пребываю в шоке от "Котлована". И буду мысленно возвращаться к нему ещё очень долго. Это совершенно не то, чего я могла ожидать. Мне устроили встряску, надавали пощёчин, выкинули на мороз. Невероятная повесть, достойная широкого круга читателей, но, увы, ими не читаемая и не понимаемая. Поверьте, книгу нужно прочитать, если уж вы за неё взялись. Не важно, сколько времени вы потратите. Это чарующая, гротескная история ухватит за горло и покажет вам, где начинается рабочий пролетарский класс и чем знаменуется экстатическое восшествие коллективного бессознательного.

Первый раз с этой книгой я познакомилась ещё когда училась в школе. Тогда она меня вогнала в дикую скуку. Но надо было ...

Спустя много лет  я решила вновь перечитать эту книгу и понять что же она  хочет нам сказать , какой же у неё посыл.

Ребят ! Честное слово не стоит бояться  читать эту книгу поскольку в ней ничего нет сложного. Трудность лишь в том ,что само по себе чтение тягостное и муторное.

Сейчас многие скептики и ненавистники Советского Союза набегут вот прям чувствую это , но я должна это сказать. Яма  , точнее котлован это то самое будущее о котором мы все мечтаем , но всегда  почему-то наступает только настоящее ...Никаких мыслей  не возникает ?

Ладно , хорошо пойдем другим путём как говорил дедушка Ленин. Наш главный герой выкопал этот котлован как символ того светлого будущего , которое обязательно будет . Вопрос только - Когда ?

Когда читаешь в первый раз , то тебе совершенно непонятно почему здесь сплошная идиология , символизм и Советская власть. Потом уже когда  перечитываешь , то конечно уже иначе смотришь на это .

Поэтому мне вполне  понятен и объясним поступок нашего многострадального героя , который безуспешно верил в то ,что однажды эта огромная яма станет его будущим.  Но как известно чудес не бывает и поэтому столь горькое разочарование в жизни привело к печальному.

Честно сказать я была абсолютно нейтральна к нашему герою , поскольку понимала и осознавала всю бессмысленность этого грандиозного проекта .  Ничего в душе не шевельнулось , в сердце не кололо иголкой. Просто наблюдение.

Какая же тут советская пропаганда товарищи ненавистники ? Где вы её тут увидели ? То ,что человек думал одно , а на деле вышло иначе - это встречается на каждом шагу. В обычной жизни , не говоря уж о книгах .

Данная книга это просто проекция того самого светлого будущего которое никогда не настанет , поскольку  не бывает этого. Можно планировать , мечтать о том ,что будет . Слово " будет " - глагол не состоятельного наклонения   , поэтому ничего сверх сложного нет в этой книге.

Книга тяжёлая лишь оттого ,что  в ней нет событий , она вся вертится вокруг этого котлована  и все . И слог немного тягуч и мрачен . Нет , а что Вы хотели  от книги в которой нет ничего светлого ? Тот же товарищи ...

Поэтому если Вас мой отзыв не испугал , и вам хочется немного советского экшена ,  то добро пожаловать в мир Котлована .

Спасибо большое что прочитали мой отзыв ❤️

Эта невероятная повесть повергла меня в замешательство. Я прочитал, но не понял ее. Точнее, понял, что читать «Котлован», будто ходить по заколдованному лесу, всегда нужно быть начеку, немножко зазеваешься, расслабишься, и вот – ты уже шагаешь по ложной тропинке поверхностной интерпретации. Платонов как будто хочет, чтобы его не поняли, хочет остаться одиноким, на самом дне своего разочарования. Ведь книга именно о разочаровании. Где-то я слышал, что в «Котловане» он, мол, высмеивает советскую власть. О, нет! Только не он. Может быть, чертенок Зощенко высмеивает, Булгаков высмеивает, но не Платонов. Боюсь, смеяться ему хотелось в последнюю очередь. Платонов здесь дает нам панораму личной мировоззренческой трагедии. Ведь он так мечтал в ранних произведениях об индустриализации, о «золотом веке, сделанном из электричества», о технократическом счастье. Но потом он стал ощущать, что в этой жизни что-то не так, всё делали правильно, но где-то была допущена ошибка. «Котлован» – не нытье диссидента, не причитание классового врага, а беспощадный взгляд автора на свое творение.

Представьте себе, что вы строите новый мир. Вы вооружены самой передовой теорией, у вас есть огромная страна и, наконец, вы вдохновлены святой идеей справедливости. Вы ничего не хотите для себя, только для всех, и вам кажется, что нужно всего лишь расквитаться с гнусным наследием прошлого, и все будет хорошо. Потому что у них, правителей прошлого, не было передовой теории, они жили заблуждениями и суевериями, и они были, ко всему прочему, моральными уродами, потому что поощряли рабство и деспотизм. А мы – совсем другие. Поэтому счастье практически неизбежно. Нужно только навалиться и создать предпосылки для нового мира. Все наваливаются, работают не щадя живота своего, но через десять лет энтузиазм самых честных строителей начинает ослабевать: сделаны первые ошибки от самонадеянности, пролито много крови, теория, оказывается, не дает сиюминутных благ. Возникает предательская мысль, может быть, эти люди из проклятого прошлого в чем-то были правы, черт их дери! Но главное, что-то начинает происходить с личностью. Она умирает, а рождается коллектив… Примерно в такой момент, как мне кажется, встречают нас события «Котлована». Герои революции никуда не деваются, они по-прежнему готовы к жертве и к труду, но энтузиазм их иссякает, им становится «скучно», ведь счастье, оказывается, не так просто построить. «Скучно» – вообще, одно из самых употребимых слов в повести. Кроме, конечно, канцеляризмов и пропагандистских словечек. «Смотри, Чиклин, – говорит Вощев, правдоискатель «Котлована», – как колхоз идет на свете – скучно и босой... Христос тоже, наверное, ходил скучно, и в природе был ничтожный дождь». Эта фантастическая фраза как будто продолжает блоковскую поэму «Двенадцать»:
Впереди – с кровавым флагом <…>
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз –
Впереди – Исус Христос.
В 1918 году Христос русской революции шел с победой через вьюгу, в 1927 году он, тот же самый Христос, идет «скучно», через «ничтожный» дождь.

Разумеется, Платонов не противник коллективизации и индустриализации, не обличитель советской власти, просто смысл жизни, который был для него столь очевиден еще несколько лет назад, начал ускользать: «Неужели внутри всего света тоска, а только в нас в одних пятилетний план?»

Что касается позитивной программы, такое ощущение, что в период разочарования, «задумчивости среди общего темпа труда», Платонов возвращается к идеям Н.Ф. Федорова о бессмертии и воскрешении предков. И эти идеи начинают прорываться в текст: «Марксизм все сумеет. Отчего ж тогда Ленин в Москве целым лежит? – говорит персонаж Жачев. – Он науку ждет – воскреснуть хочет». В контексте идей космиста Федорова, смерть Насти на котловане, которая, казалось бы, символизирует утрату будущего, не так безысходна. Напротив! Настя обязательно будет воскрешена для новой жизни. Когда с помощью марксизма и науки, наконец, удастся построить Новый мир.

«Здесь будет дом, в нём будут храниться люди от невзгоды».

«Котлован» я прочитала неожиданно быстро. Понравилось очень! Пародийный стиль повествования превратил чтение в весёлое времяпрепровождение и удовольствие. Хотя возникали, конечно, моменты, когда было совсем не до смеха.

Ещё Гегель подчёркивал, что в трагедиях Шекспира проявляется эффект комического, когда герои «упрямо преследуют свои ограниченные и ложные цели». Таково, на мой взгляд, проявление комического и в повести Платонова.

«Пусть сейчас жизнь уходит, как теченье дыханья, но зато посредством устройства дома её можно организовать впрок для будущего неподвижного счастья и для детства».

В «Котловане» немало традиционных источников смеха – от многочисленных нелепо построенных фраз и поступков до вызывающих особую насмешку персонажей. Но под комическим покровом просматривается трагическая глубина. Все герои вносят свой вклад в крушение иллюзий, жертвами которых стало подавляющее большинство советских людей.

«Мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошёл бы энтузиазм!».

Одно из выражений мудрости автора заключается в удачном соединении смешного и трагичного. Смех и слёзы часто идут рука об руку, ведь комизм и драматизм – две стороны одной медали.

С беспощадной трезвостью Платонов продемонстрировал фатальное расхождение между субъективно добрыми намерениями человека и результатами их претворения в жизнь. Иначе говоря – благими намерениями вымощена дорога в ад…

«Дом должен быть населён людьми, а люди наполнены той излишней теплотою жизни, которая названа однажды душой».

Постепенный переход от беспрерывного смеха в начале к грусти и печали в конце нашёл своё отражение в платоновском «Котловане». Девочка-сирота Настя, ставшая для строителей единственного общепролетарского дома «элементом будущего», серьёзно заболела. «Мимо барака проходили многие люди, но никто не пришёл проведать заболевшую Настю, потому что каждый нагнул голову и непрерывно думал о сплошной коллективизации». Девочка умирает, не дождавшись даже завершения подготовки котлована для нового прекрасного здания - светлого будущего, в котором ей предназначалось жить. Вместе с водой выплеснули и ребёнка… И котлован становится для Насти могилой, в которой её хоронят.

«Дом человек построит, а сам расстроится. Кто жить тогда будет?».

Читать Платонова, прямо скажем, это занятие не из самых приятных, и наполнено сложными размышлениями над судьбами героев и восприятием своеобразного и неповторимого стиля письма. Возможно по этой причине не каждый читатель высказывает желание пройти через это «испытание». Его произведения не пользуются и никогда не будут пользоваться массовой популярностью, но у Платонова всегда будет свой список почитателей, которые будут восхищаться его творчеством. Нет, это не список некой элиты, скорее тех, кому близко данное мировосприятие и кто способен получать удовольствие от литературной магии, которой несомненно является его изящная манера переплетать не сочетаемые между собой на первый взгляд слова в предложения.

"Котлован" Платонова с первых же строк выхватывает тебя из реальности, словно ведомый опытным рыбаком, резко выдергивающим удочку с рыбой из воды, и погружает в свой мир: мир отчужденности и безнадеги. Но этот мир - не плод воображения и не фантазия автора. Достаточно взглянуть из окна или выйти на улицу и ты увидишь его во всем его ужасе и безобразии. Для того чтобы показать его, Платонов не делает ничего сверхособенного: он просто прислоняет к твоим глазам темные очки и приговаривает: "Да вот же, милый друг, взгляни-ка ты на окружающий мир. Ожидал ли ты его увидеть с такой стороны? Осознавал, что нет предела человеческой низости?".

В небольшой повести, написанной в 1930-м году, Платонов вкратце описывает полную историю СССР еще задолго до его падения. Нет, он не критикует открыто строй, не мнит себя борцом с режимом, он просто описывает события перед глазами так, как он их видит. И еще больший ужас берет от понимания, что та действительность была очевидна еще тогда, что нисколько не помешало просуществовать античеловечному режиму еще полвека. Настроения людей, описанные в книге, уже подогреты и кажутся очевидными. Через несколько лет пока еще ручей ненависти разорвет дамбу и хлынет массивным горным потоком, доносы и репрессии прочно войдут в общественную жизнь, а игра человеческими судьбами будет поставлена на поток. И глядя на события в мире, возникают опасения, что уроки прошлого извлечены не были - и вот уже современные "строители будущего" ищут новых "кулаков" и готовы разыскать заброшенную машину смерти, отряхнуть ее от пыли и вновь запустить.

Видимо, к некоторым книгам, не поддавшимся тебе в школьные годы, не стоит возвращаться и после. Ничего хорошего и интересного, увы, из этого эксперимента не выходит, как явствует из оценки.
Чтение небольшой по объему повести буквально с первых страниц начинает пробуксовывать, а чем дальше, тем явственнее пробуксовка начинает превращаться в откровенное топтание на месте.

Язык произведения, отличительная черта которого - это придуманные автором новые слова, придаёт ему своеобразие, но не более, на мой взгляд. Да, в начале о непривычные уху слова и словосочетания спотыкаешься, со временем даже находишь это в некоторой степени плюсом, дающим дополнительную возможность поломать голову над тем, что хотел сказать автор, а под конец это начинает чрезвычайно утомлять.

Вялый сюжет, абсолютно лишенный какой-бы то ни было динамики ( вполне допускаю, что она не всегда должна быть, но тогда взамен необходимо наличие интересных рассуждений, дельных мыслей в ходе диалогов, могущих натолкнуть на дальнейшее обдумывание ), отсутствие цепляющих идей и тезисов, амебные персонажи, бессмысленное и бесконечное копание пресловутого Котлована - все это не способствует пробуждению хоть какого-то интереса к происходящему.

Да, текст напичкан аллюзиями, антиутопия - изображение общественного строя или сообщества, представляющегося автору или критику нежелательным, отталкивающим или пугающим, априори не предполагает праздного чтения, но мне остается только порадоваться за то большинство, которые увидели тут глубину и смысл, прочувствовали авторское новаторство и восхитились им, провели необходимые параллели с существовавшим в то время в стране строем и поставили заслуженные пятерки.
Я не вхожу в их число, а автора заношу в личный список ограничений к прочтению.

У Платонова земные географические названия звучат так, словно он находит их не на нашем земном глобусе, а на небесной карте, составленной инопланетянами при содействии ангелов. Слышу в них что-то потустороннее: Потудань... Епифань...
Если Потудань представляется мне молчаливой, небесно-голубой, то Епифань, окрашенная в золото иконных окладов звучит монастырскими песнопениями с отдалённым монотонным чтением неусыпаемой псалтири. (Чевенгур, ещё непрочитанный мной, представляется всадником то ли индейца, то ли красноармейца на алеющем закате.)
Ничего странного, что Епифань отзывается небесной тайной в сердце, ведь само слово греческое "епифания" означает Богоявление и из истории городка-деревеньки, основанного в 1578 году, узнаю, что назван он в честь русского монаха и яркого писателя Епифания Премудрого, чей литературный стиль называли при жизни "плетение словес".
Если дальше продолжить сравнения от названия к самой повести, то "Епифанские шлюзы" скорей похожи на хорал Баха, исполненный на берегу Иван-озера заезжими британским или немецким гастролёром, или их дуэтом. А может быть это был один и тот же гастролёр?
Так о чем же повесть Платонова?
Это исторический курьёз, которого скорей всего не было, но фантазии писателя ничего не должно препятствовать, поэтому на историческом событии о попытке царя Петра построить канал между Доном и Окой, для чего он пригласил британских и немецких специалистов, Платонов строит не рассказ, а город в небесах с зыбучими песками, исчезающими жителями, любовными разочарованиями, несбывшимися надеждами и небывалыми страшенными казнями.

Царь щедр, но только к тем, кто успешно и вовремя завершает работу, а к нерадивым работникам строг и гнев его ужасен.
Два брата Перри приезжают в Россию один за другим. Первому, Вильяму, удаётся построить шлюзы на реке Воронеж, получить награду и счастливым вернуться на родину к ждущей его невесте. У второго брата, Бертрана, приехавшего на заработки сразу не задалось в России. Местные князьки лгут и воруют, работники разбегаются, вода из бездонного колодца, что на Иван-озере, уходит в песок, да и невеста не стала дожидаться, о чем поспешила сообщить в письме.
Вся эта мрачноватая история рассказана стилизованным под древнерусский язык слогом и почему-то читалась со скрытой улыбкой, чаще грустной, что, мне кажется, так и было задумано автором.
Слов незнакомых много; в персонажах путалась, а именно британца Бертрана Перри с немцем Карлом Берганом всё норовила перепутать; в понимании строительных премудростей тоже не преуспела, но это словно способствовало моему восхищению.
Платонов о шлюзах, подземных водах пишет с неподдельным интересом и знанием, так как Платонов-мелиоратор наукой этой владел искусно.
Как известно, наиболее тяжелым в "мелиоративном" периоде Платонова было время работы в Тамбове в 1926-27 годах. Здесь он подвергся доносам и преследованиям. Среди жертв так называемого "дела о мелиораторах" были друзья Платонова. Фигурировало в обвинительном заключении и его имя. В своих дневниковых записях Платонов пишет нерадостно об этом времени:

Эти цитаты из дневников и писем автора пусть не прямо, но перекликаются с тем, что испытывал Бертран Перри на строительстве шлюзов и на горькой дороге к месту своей казни.

От всего отчаяния Бертрана из-за невозможности выполнить работу, вернуться на родину, от опечаливших его писем изменщицы Мери, от дикой, страшной казни осталась в памяти только трубка, впившаяся в зубы и десны в кровь, да мелеющее после человеческих надругательств Иван-озеро.
Платонов из тех авторов, кого обязательно нужно перечитывать, потому что всегда находятся новые смыслы и обнаруживаешь у себя новые настроения от прочтения.