К. Паустовский. Собрание сочинений в восьми томах. Том 3

Рядом с зарницей стоит в одном поэтическом ряду слово "заря" - одно из прекраснейших слов русского языка.
Это слово никогда не говорят громко. Нельзя даже представить себе,чтобы его можно было прокричать. Потому что оно сродни той устоявшейся тишине ночи,когда над зарослями деревенского сада занимается чистая и слабая синева. "Развидняет",как говорят об этой поре суток в народе.
В этот заревой час низко над самой землей пылает утренняя звезда. Воздух чист,как родниковая вода.
В заре,в рассвете,есть что-то девическое,целомудренное. На зорях трава омыта росой,а по деревням пахнет теплым парным молоком. И поют в туманах за околицами пастушьи жалейки.
Светает быстро. В теплом доме тишина,сумрак. Но вот на бревенчатые стены ложатся квадраты оранжевого света,и бревна загораются,как слоистый янтарь.
Восходит солнце.
Осенние зори иные - хмурые,медленные. Дню неохота просыпаться - все равно не отогреешь озябшую землю и не вернешь убывающий солнечный свет. Все никнет,только человек не сдается. С рассвета уже горят печи в избах,дым мотается над селами и стелется по земле. А потом,глядишь и ранний дождь забарабанил по запотевшим стеклам.
Заря бывает не только утренняя,но и вечерняя. Мы часто путаем два понятия - закат солнца и вечернюю зарю.
Вечерняя заря начинается,когда солнце уже зайдет за край земли. Тогда она овладевает меркнущим небом,разливает по нему множество красок - от червонного золота до бирюзы - и медленно переходит в поздние сумерки и в ночь.
Кричат в кустах коростели,бьют перепела,гудит выпь,горят первые звезды,а заря еще долго дотлевает над далями и туманами.

"ЗОЛОТАЯ РОЗА"

Тяжелее всего была не боль и не слабость, а утомительное состояние не то сна, не то бодрствования, когда никак нельзя было разобрать, что происходит в жизни, а что — во сне. Когда-то она уже испытывала это состояние, прошлым летом, в Бартеневе, но тогда оно давало радость, а теперь тяготило. Мария Трофимовна очень уставала от быстрой смены дня и ночи, света и темноты. Откроешь глаза — желтоватым огнем горит электрическая лампочка, а около постели сидит на стуле бледный юноша в халате, и почему он сюда попал, неизвестно. Должно быть, это Коля. Молчит, опустив голову, и, кажется, дремлет.
Закроешь глаза на минуту, снова откроешь — видно, как за окнами ветер качает ветку с набухшими почками, пролетают, куда-то торопясь, облака, и нянюшки гремят посудой. А через минуту снова ночь, и мать, Аграфена, стоит у кровати, берет ее за руку, накидывает на плечи старый тулупчик. От него холодно голым горячим плечам.
Аграфена ведет ее за руку в лес. Гул сосен оказывается вовсе не гулом, а музыкой, и в ее мелодию входит знакомая песня: «Во поле березонька стояла...» Аграфена закрывает концом платка рот. «Мама, — говорит Мария Трофимовна, — ну мама же! Как это можно всю жизнь убиваться по человеку за то, что он подарил тебе эти сережки!» — «Дурочка ты, — шепчет Аграфена, — разве я сердце свое могу замкнуть на замок?»
А музыка усиливается, и каждый звук вызывает перед глазами новые удивительные вещи: то поляну с вереском, то иволгу на ветке, то красноватый ствол сосны. «Великий лес!» — говорит Аграфена.
А где-то за этим великим лесом шумят города, кричат сотни автомобильных рожков, блестят миллионы окон, и в толпах людей, смешавшись с ними, Мария Трофимовна видит Леонтьева. Но он чужой. Он не слышит, как она зовет его. Он даже не оглядывается.
«Михаил Юрьевич, — тихо просит Мария Трофимовна, — помогите мне, милый! Подайте руку».
Кто-то подает ей маленькую загорелую, крепкую руку, но поздно! вокруг уже тьма и жар, и только с тоненьким скрипом, как вода в незаметную щель, медленно сочится, уходит сознание.
Мария Трофимовна умерла ночью. Утром, когда Коля вошел в ее палату, там уже стоял на столике стакан с каким-то розовым цветком и было чисто и тихо. Лицо Марии Трофимовны покрывала спокойная бледность. Живыми казались только ее темные ресницы.
Похоронили Марию Трофимовну в лесничестве, среди молодых сосен.
Коля, уже оправившийся, ездил на эти похороны, и его поразил старый лесник Евтей. Он только крякал, закрыв лицо серой облезлой шапкой. Когда могилу засыпали, он сказал:
— Беспорядку много в этом деле... в смерти. Легкой души была женщина, а умерла молодой. А вот я скриплю, старый пень. Нет на меня управы! Я бы с ней обменялся в охотку, да меня, видишь, никто об этом и не спрашивает...

"ПОВЕСТЬ О ЛЕСАХ"

— Существующие законоположения, — медленно говорил губернатор, выжимая ложечкой в стакане чая ломтик лимона, — не дают мне возможности, Петр Ильич, что-либо предпринять. Вырубка леса разрешена Трощенко на основании имеющихся на то инструкций. Господин Трощенко волен в своей выгоде. Частная собственность, ничего не поделаешь!
Губернатор выжал лимон и выудил его ложечкой из стакана.
— А что вы находите в действиях Трощенки преступного? — спросил он ласково.
Чайковский молчал. Что он мог сказать этому человеку? Что гибель лесов несет его стране разорение? Губернатор, может быть, и поймет, но, руководствуясь законами и разъяснениями к ним, тотчас мягко отведет это возражение. Что же сказать? О поруганной красоте земли? О своем убитом вдохновении? О могучем влиянии лесов на душу человека? Что сказать? «Мы тем и замечательны, что вспоили и вскормили свою народную силу в согласии с этой удивительной природой»? Или просто сказать, что жаль до боли этих лесов, их свежести, шума, сияния воздуха на полянах?

"ПОВЕСТЬ О ЛЕСАХ"