Поющие в терновнике

Но понять в чем ошибка, ещё не значит её исправить. 

Самым лучшим женщинам приходится тяжелее всех. 

Новорожденная сердито кричала, кричала без умолку. Наконец сиделка подняла ее вместе с колыбелью и унесла в комнату, которая отныне стала детской.

– Что-что, а легкие у нее здоровые, – сказал архиепископ Ральф, сел на край кровати и взял бескровную руку Мэгги в свои.

– По-моему, жизнь ей не очень понравилась, – улыбнулась в ответ Мэгги.

Я знаю, я дала обет быть послушной женой, но ведь и ты дал мне обет любить меня и заботиться обо мне, выходит, мы оба солгали.

Всякому терпению приходит конец.

«Ни один человек на свете, не видит себя в зеркале таким, каков он есть на самом деле». 

Раз уж пришлось объясняться с одной из двух женщин, вошедших в его жизнь, неизбежно объяснение и с другой.

Ибо все лучше покупается лишь ценою великого страдания. 

В жизни не всегда выходит так, как нам хочется, Мэгги, ты это запомни.

Смирения - вот чего вам недостаëт, а ведь именно смирение и создаëт великих святых - и великих людей тоже.

А для мужчины самое приятное - слышать, что он лучше всех.

І патроху ўспаміны пра яго пачалі блякнуць, як непазбежна блякнуць успаміны, нават самыя дарагія сэрцу; быццам нейкая падсвядомая, незалежная ад нашага розуму гаючая сіла сцішвае душэўную муку, зажыўляе раны, насуперак адчайнай рашучасці не забываць.

Будь проклят Бог, гнусный, подлый Господь Бог! Злейший враг всех женщин, вот он кто! Мы стараемся что-то создать, а он только и знает что разрушать!

— Тогда господь Бог сам гомик, почище душки Уилли.

Я мог кричать, что люблю, тысячу раз в день, и все равно ты бы сомневалась. Вот я и не говорил о своей любви, Джастина, я ею жил
  

— Да, видел. Вы научились язвить, Фиа.
— Да, и притом получаю от этого удовольствие. Сколько лет я держала язык за зубами! И даже не понимала, как много теряю!

Покуда Ральф знал, что ты по нем сохнешь, ты была ему не нужна, а вот стоило тебе выйти за другого, тут он сразу и выдал себя — сущая собака на сене.

Она точно маяк, подумал отец Ральф, — такая вспышка горя всякий раз, как мысль, свершая все тот же круг, возвращается к Фрэнку... это чувство слишком сильно, чтобы его не сдержать. Ослепительно яркая вспышка — и опять надолго ни проблеска.

— Удержать её можно было бы только одним способом: связать по рукам и ногам и, конечно, заткнуть рот кляпом, — едко ответил отец Ральф.